Столица: Симферополь
Крупнейшие города: Севастополь, Симферополь, Керчь, Евпатория, Ялта
Территория: 26,2 тыс. км2
Население: 1 977 000 (2005)
Крымовед
Путеводитель по Крыму
Новости
История Крыма
Въезд и транспорт
Курортные регионы
Пляжи Крыма
Аквапарки
Достопримечательности
Крым среди чудес Украины
Крымская кухня
Виноделие Крыма
Крым запечатлённый...
Вебкамеры и панорамы Карты и схемы Библиотека Магазин Ссылки Статьи Гостевая книга
Группа ВКонтакте:

Интересные факты о Крыме:

Кацивели раньше был исключительно научным центром: там находится отделение Морского гидрофизического института АН им. Шулейкина, лаборатории Гелиотехнической базы, отдел радиоастрономии Крымской астрофизической обсерватории и др. История оставила заметный след на пейзажах поселка.

Главная страница » Библиотека » «Крымский альбом 2003»

Сергей Побожий. «Не пою — не живу». Евфалия Хатаева и ее дневник

Побожий Сергей Иванович (р. 1954) (Сумы)
Кандидат искусствоведения. Доцент Украинской академии банковского дела. Член Национального Союза художников Украины. Автор книги «Из истории украинского искусствознания» (Сумы, 2004). Сфера научных интересов: история украинского и русского искусствознания, художественная жизнь Слобожанщины XIX—XX вв., ценообразование на произведения искусства. Публиковался в альманахе «Крымский альбом 1998».

В 1913 году в предисловии к стихотворному сборнику «Из двух книг» Марина Цветаева писала: «Все мы пройдем. Через пятьдесят лет все мы будем в земле. Будут новые лица под вечным небом. И мне хочется крикнуть всем еще живым: ...Не презирайте «внешнего»! Цвет ваших глаз так же важен, как их выражение; обивка дивана — не менее слов, на нем сказанных. Записывайте точнее! Нет ничего не важного! Говорите о своей комнате: высока она или низка, и сколько в ней окон, и какие на них занавески, и есть ли ковер, и какие на нем цветы?..»1 Эти глубокие и современные мысли поэта всякий раз приходят на ум, когда знакомишься с дневниковыми записями, оставленными разными людьми и с разной целью. Но в большинстве случаев эти дневники, пишущиеся «для себя», становятся документами эпохи. В них мы находим подтверждение или опровержение известных исторической науке фактов, встречаем массу деталей, делающих общий исторический фон колоритнее и правдивее. Не менее важна и эмоциональная окраска, с которой автор высказывает свое отношение к событиям. Для историка, культуролога, искусствоведа такие дневники всегда счастливая находка.

В 1950-х годах в госархиве Сумской области появился довольно значительный по объему архив камерной певицы Евфалии Ивановны Хатаевой (1891-после 1940). Его передала сюда мать певицы — К.И. Ванина. Она жила с дочерью в эмиграции, а в 1947 году вернулась в СССР. Долгое время, по техническим причинам и идеологическим соображениям, эти документы были недоступны исследователям. И лишь в конце 1980-х годов с них был снят покров секретности. Среди многочисленных документов наше внимание привлек рукописный «Дневник артистки Евфалии Ивановны Хатаевой (Гусевой-Оренбургской)» и машинопись повести «Дневник артистки в дни революции». Они непосредственно связаны между собой, так как представляют изложение жизненных перипетий Е. Хатаевой во время смены власти в России и на Украине.

Евфалия Ивановна Ванина родилась 3 марта 1891 года в Курске. Закончив гимназию в Харькове, в 1908 году она вышла замуж за Ивана Даниловича Хатаева, контролера акцизных сборов 2-го округа Курской губернии. Однако брак распался быстро.

В августе 1917 года Евфалия Ивановна закончила Харьковскую консерваторию Императорского музыкального училища по классу итальянского профессора Ф. Бугамелли. «В последние два года я уже определилась как камерная певица, была отмечена музыкальным миром как исполнительница Мусоргского, Даргомыжского и народных русских песен», — отмечает она в своем дневнике.

Начатая успешно музыкальная карьера певицы была прервана Гражданской войной, заставившей ее уйти в 1919 году из Харькова вместе с Добровольческой армией Деникина в Ростов-на-Дону. Здесь планировалось открытие консерватории по инициативе композитора М. Гнесина.

В апреле 1920 года она вышла замуж, а в ноябре 1920-го уехала вместе с мужем, известным русским писателем С.И. Гусевым-Оренбургским2 в Крым. Она нуждалась в поправке пошатнувшегося здоровья вследствие перенесенного тифа. Оттуда они отправились в Москву, где присоединились к группе писателей, отправлявшейся в Дальневосточную республику. По пути следования (Омск, Чита, Харбин) участвовала в концертах. Вскоре семейная чета переехала в Китай (Шанхай, Пекин), а в 1923 году осела в США.

Как и многие русские эмигранты, Гусевы-Оренбургские уже не возвратились из эмиграции: они не видели возможности применения своего таланта в условиях новой власти. В США в 1923—1928 годах Хатаева выступала с концертами, а Гусев-Оренбургский пытался сплотить местную русскоязычную интеллигенцию. В эмиграции, в 1928 году, он написал роман «Страна детей».

Принимали активное участие в художественных вечерах, благотворительных акциях. Поддерживали тесные отношения с известным поэтом и художником, теоретиком русского футуризма Давидом Бурлюком. Среди документов в архиве находится фотография, на которой запечатлены Е. Хатаева, С. Гусев-Оренбургский, поэт Вениамин Левин и Давид Бурлюк. В другом архивном деле, на плотных бумажных цветных листах наклеены фотографии портретов Евфалии Хатаевой, исполненных Давидом Бурлюком, Николаем Фешиным, Иосифом Левиным. Разнообразные творческие манеры их исполнителей — не только прекрасный образец живописного мастерства этих художников, но и богатая иконография певицы.

На портрете работы Бурлюка Е. Хатаева изображена в виде миловидной женщины с длинной косой со слегка наклоненной головой и высокой прической на фоне церкви в левом углу картины. Томно-мечтательный образ певицы восходит скорее к кустодиевским купчихам, нежели к авангардным поискам Давида Бурлюка — ниспровергателя художественных авторитетов.

На другой фотографии мы видим часть интерьера квартиры или мастерской, где на мольберте стоит довольно значительных размеров портрет Е. Хатаевой. Он исполнен в типичной фешинской хлесткой живописной манере. Улыбающееся лицо модели обращено к зрителю, в то время, как все окружающие аксессуары взяты обобщенно. Сложно сказать, в какой мере эта вещь закончена, что делает проблематичной окончательную оценку этого бесспорно талантливого произведения Николая Фешина.

В деле № 39 находится семь фотографий также с портретами Е. Хатаевой работы художника Иосифа Менцевича Левина. По характеру исполнения было несложно определить, в каком виде изобразительного искусства они созданы (четыре живописных и три графических). Выполнены они все в свободной манере, но характерные черты лица Хатаевой узнаваемы во всех работах. Под некоторыми из них чернилами сделаны надписи, свидетельствующие, видимо, о месте их исполнения (Ницца, Фонтенбло).

Но возвратимся к дневнику. Первая запись в нем харьковская, датирована 5 ноября 1920 года. Отметим символический знак: все дневниковые записи сделаны исключительно красными чернилами. Что же написала на первом белом листе бумаги Евфалия Ивановна? «Эту книгу мне подарил мой муж — Сергей Иванович Гусев-Оренбургский. Подарил мне еще в марте, но до сих пор я не могла решиться вести дневник. Мне это смешно и страшно... Воображаю, сколько глупостей здесь будет. Самая глупая книга в мире будет — эта. А, все таки, раз мне ее дали, надо использовать. Итак, в путь...»

Наше внимание в дневнике певицы особо привлекли несколько «крымских» и московских страниц, публикацию которых мы и осуществляем на страницах «Крымского альбома».

Описанные Евфалией Хатаевой события в Крыму начала 1920-х годов уже получили освещение в мемуаристике. Однако и они, на наш взгляд, имеют свою историко-культурную ценность, так как не только подтверждают трагические события из истории Гражданской войны, связанные прежде всего с красным террором, но и дают новые штрихи к ним. Дневниковые записи передают и эмоциональное отношение к ним автора — представителя художественной интеллигенции тех лет.

Первая крымская запись сделана Е. Хатаевой 18 декабря 1920 года. Эти страницы озаглавлены ею как «Жизнь в Красном Крыму». Симферопольские записи января 1921 года позволяют ощутить атмосферу страха. Прошло всего два месяца со дня прихода на полуостров Красной армии. Московские слухи о зверствах в Крыму оказались страшной реальностью: «Крым залит кровью, с этим нельзя примириться...»

Частые смены властей порождали желание у победителей наказать и расправиться с теми, кто пытался приспосабливаться или сотрудничать с новым порядком, а также нейтрально относиться к новому режиму. Эти и другие причины и породили такие явления в истории Гражданской войны как белый и красный террор. Множество свидетельств очевидцев крымской трагедии начала 1920-х нашли отражение в богатой мемуарной литературе, издававшейся в основном за границей. Уже через несколько лет после разгула красного террора появляются обобщающие труды по истории этого периода3. Однако каждый новый документальный источник обогащает противоречивую картину трагических лет новыми фактами, именами, событиями. В этом смысле несколько крымских страничек дневника Е.И. Хатаевой представляют огромный интерес.

Описывая эвакуацию остатков Добровольческой армии из Ялты, она замечает, что последние пароходы отходили полупустыми. А по всему Крыму началась «красная зачистка» под руководством главы Крымского правительства Бела Куна4. По его указанию была объявлена и регистрация оставшихся белых офицеров с гарантией их личной неприкосновенности. Вот как нашли освещение эти факты под пером артистки: «Пошли на регистрацию доверчиво, многие с радостью... И ни один человек не вернулся, ни один»5.

Евфалия Ивановна не была непосредственным участником описываемых событий. Они освещаются ею как бы «из вторых рук». Но в сопоставлении с иными источниками заметна правдивость и искренность ее записей6.

Перелистаем еще несколько страниц дневника. «Какой ужас, Господи, какой ужас! Ведь не писать об этом надо в ненужном дневнике, а надо кричать, негодовать, бить в набат», — продолжает Хатаева, указывая далее, что «расстреляны были десятки тысяч». Насколько мы должны доверять этим цифрам? Существуют различные версии: от официальной советской (56 тыс. человек) до 120 тысяч по показаниям Ивана Шмелева. Существует и другой источник — известное письмо Максимилиана Волошина к художнику К.В. Кандаурову от 15 июля 1922 года. Среди прочего поэт сообщает: «Несколько цифр — вполне точных: за первую зиму было расстреляно 96 тысяч — на 800 тысяч всего населения, т. е. через 8-го. Если опустить крестьянское население, непострадавшее, то городское в Крыму 300 тысяч. Т. е. расстреливали через второго.

А если оставить интеллигенцию — то окажется, что расстреливали двух из трех»7. Таким образом, говоря о десятках тысяч расстрелянных большевиками на крымской земле во время красного террора, Хатаева была близка к истине.

Следующий факт, упомянутый автором, также вполне заслуживает доверия. Когда С.И. Гусев-Оренбургский хлопотал о сыне известного русского писателя Ивана Шмелева перед ответственными работниками «обласкома», один из них, узнав, что тот был белым офицером, вынес тут же свой вердикт: «Значит незачем узнавать о нем, был приказ расстрелять всех офицеров...»8

Дневниковые записи о событиях в Крыму начала 1920-х были использованы Евфалией Хатаевой и в ее повести «Арлекинада. Дневник артистки в дни революции» (1922), машинопись которой также хранится в госархиве Сумской области. Мы посчитали необходимым крымские фрагменты этой повести также включить в нынешнюю публикацию. В них мы встречаемся с новыми фактами, не упомянутыми в рукописной редакции дневника. К тому же — выдержки из нее интересны и в плане осмысления реальных событий через художественный образ. Беря во внимание происхождение Хатаевой и ее социальную ориентированность, вполне объяснимы строки, в которых дается характеристика (хотя и краткая) представителей советской власти: «Разговариваем со всякими начальниками, председателями, секретарями. Это все мальчишки с тупыми лицами».

В равной степени ей приходилось общаться и с белыми, и с красными. Среди белых было немало близких ей людей, судьба которых была, конечно же, небезразлична артистке. Как представителю богемы, возможно, ей были и далеки политические распри, вылившиеся в кровавые события Гражданской войны. Но и как представителю богемы Хатаевой небезразличны были условия жизни, возможность самореализации в новейших условиях. И вот они-то склоняли ее к неприятию советской власти, столь равнодушной к культуре. А ведь для Евфалии Ивановны музыка — смысл жизни. Вдумаемся в последнюю запись, оставленную карандашом в дневнике 29 сентября 1926 года: «Всё же больше всего на свете люблю музыку.<...> Пою — живу; не пою — не живу».

Как и все артисты, Хатаева не была простой натурой. Дневниковые записи говорят о том, что это был прежде всего человек с особым художническим отношением к миру, ищущий и увлекающийся. Стремление к новым ощущениям, знакомствам, местам сквозит во всех высказываниях артистки. Вдруг, среди, казалось бы, каких-то описаний событий — ручка нервно выводит: «Черт возьми! Начинаю любить золото и вино». Что это? Гусарская бравада подвыпившей артистки после концертной пирушки или простая констатация факта?

Помимо русской народной песни и классической музыки ее интересуют литература и живопись. На страницах дневника она делится своими впечатлениями о прочитанных ею романах Ромена Роллана о Бетховене и «Жане Кристофе». Роман «Жан Кристоф» приводит ее в восторг, от его чтения она «просто обалдела», отметив при этом особую художественность произведения, красоту, «тонкость психологии, понимание музыки».

Не менее интересны и московские страницы дневника. Именно из них мы узнаем о значении русской народной песни не только в ее творчестве, но и в развитии и становлении русской классической музыки, ее связи с русской природой. В них также встречаем имена тех художников, творчество которых несомненно было очень близко певице, созвучно ее творческим устремлениям. Не лишены любопытства и ее критические рассуждения относительно репертуара и игры в московских театрах. Москва в жизни Е. Хатаевой и С. Гусева-Оренбургского — это еще и город, где они обвенчались. Произошло это важное событие 8 мая 1921 года в старинной церкви Николы Гнездика.

Еще один аспект ценности дневника и повести Е.И. Хатаевой — это ее воспоминания о Максимилиане Волошине. Причем, как это отметит и сам читатель, в повести дан более развернуто и широко образ человека, с которым ей бы непременно хотелось еще раз встретиться. Она не только описывает внешний облик Максимилиана Александровича, давая характеристику глазам, голосу, голове, походке, одежде (рыжее пальто и кепи). Во время встречи с ним она обращает внимание читателя даже на такую малозначительную деталь, что кепи было «пристегнуто на кнопке к спинке рыжего пальто». Так ли это важно для нас сейчас? Не отвлекают и не уводят ли такие мелочи от главного? Вот вопросы, которые задаешь себе, когда читаешь эти строки. Но нет, автор воспоминаний не упускает главного — создания образа поэта и художника, которого она выделяет среди других представителей современной литературы. И это ей блестяще удается. Автор отмечает такую особенность творческой натуры Волошина, как любовь к чтению собственных стихов: «Его можно было попросить в любую минуту прочесть свои стихи, и он читал: ночью, днем, утром, на улице, в театре, в гостях». Засиживаться допоздна в гостях — еще одна особенность Волошина. На нее указывали многие, например, Иван Бунин в «Окаянных днях»: «Вчера долго сидел у нас поэт Волошин» (запись от 13 апреля 1919 г.); «Весь вечер сидел Волошин» (23 апреля). Хатаева отмечает его энциклопедическую начитанность; многочисленные знания в области живописи, литературы, мистики, музыки, политики. При этом, замечает она, «говорит, конечно, больше Волошин».

Дневниковые записи этого времени оставил и Сергей Иванович Гусев-Оренбургский: они также хранятся в Сумском архиве.9 Однако записи крымского периода у него очень скудны и не дают такой развернутой картины жизни на полуострове, как в дневниковых записях его жены. Несколько скупых строчек, сделанных им 12 января 1921 г. в Симферополе, свидетельствуют о душевном надломе этого человека, у которого «вся жизнь сосредоточилась внутри». Собирая где только можно «штрихи жизни» для будущих произведений, писатель в растерянности пишет о том, что здесь они — «скучное занятие». Объяснением такому упадочническому настроению могут стать последние загадочные крымские строчки писателя: «Искусством правит негр... У меня только одно отечество — искусство... и в данный момент я во власти негра».

Примечания

1. Цит. кн.: Каган Ю.М. И.В. Цветаев. Жизнь. Деятельность. Личность. М., 1987. С. 140—141.

2. Гусев-Оренбургский Сергей Иванович (псевд.; наст. фам. Гусев; 1867—1963) окончил Уфимскую духовную семинарию, а с 1893 г. стал священником (до 1898). Участвовал в сборниках «Знание». Автор повестей: «В приходе» (1903), «Страна отцов» (1905), «В глухом уезде» (1912). Для творческой манеры характерно сочетание публицистичности с жанровыми сценами, юмором. Об эмигрантском периоде творчества писателя Г. Струве отмечал: «Гусев-Оренбургский не дал ничего нового. Первые годы революции он провел в Москве, где написал революционную повесть «За свободу», потом через Дальний Восток и Японию попал в Соединенные Штаты, где проживает и сейчас, являясь, вероятно, старейшим русским писателем за рубежом» (Струве Г. Русская литература в изгнании. Париж, 1984. С. 125). Не лишены интереса и строчки из дневника Е. Хатаевой, из которых видно отношение Евфалии Ивановны к своему мужу: «En grand — это чудесный, хороший, добрый человек. Живет для других. Может отдать все свои вещи, все деньги, да и раздавал их всегда. А вот вкусный коржик может пожалеть. Любит крепкий китайский чай, без которого не может жить, не может писать, <...> С.И. в прошлом году, когда одно время не мог достать чаю, собирался ехать в Китай. В обществе он застенчив, почти не говорит. А к кому привыкнет или расположен, то тогда бывает очень интересным собеседником, а иногда веселым и остроумным» (Дневник артистки Евфалии Ивановны Хатаевой (Гусевой-Оренбургской). Рукопись. Гос. архив Сумской области. ФР-7627. Оп. 1. Д. 6. Л. 14).

3. Например, книга С.П. Мельгунова «Красный террор» (1924).

4. Кун, Бела (1886—1939) — венгерский интернационалист. С 1916 г. — член большевистской партии. После поражения венгерской революции эмигрировал в Австрию. В августе 1920 г. приехал в Советскую Россию. С ноября 1920 г. — председатель Крымского облревкома. Один из организаторов «красного террора» в Крыму. Репрессирован, посмертно реабилитирован.

5. Сравним это со строками из воспоминаний князя В.А. Оболенского (1869—1951): «В Севастополе шли массовые расстрелы, в Ялте офицерам привязывали тяжести к ногам и сбрасывали в море, некоторых после расстрела, а некоторых живыми» (Оболенский В.А. Крым в 1917—1920-е годы // Крымский архив, 1994, № 1. С. 71).

6. Купченко В.П. Киммерийские этюды. Феодосия: Издат. дом «Коктебель», 1998. С. 37—41 (статья «Красный террор» в Феодосии: Свидетельства и факты).

7. Купченко В.П. Киммерийские этюды. Феодосия: Издат. дом «Коктебель», 1998. С. 37—41 (статья «Красный террор» в Феодосии: Свидетельства и факты).

8. Иван Сергеевич Шмелев (1873—1950) перед эмиграцией жил в Крыму, в Алуште. Эмигрировал в 1922 г.

9. Гусев-Оренбургский С. Дневник беллетриста. 1919—1920. Книга эскизов. Гос. архив Сумской области. ФР-7627. Оп. 1. Д. 57. 81 л.

Предыдущая страница К оглавлению Следующая страница

 
 
Яндекс.Метрика © 2019 «Крымовед — путеводитель по Крыму». Главная О проекте Карта сайта Обратная связь