Столица: Симферополь
Крупнейшие города: Севастополь, Симферополь, Керчь, Евпатория, Ялта
Территория: 26,2 тыс. км2
Население: 1 977 000 (2005)
Крымовед
Путеводитель по Крыму
Новости
История Крыма
Въезд и транспорт
Курортные регионы
Пляжи Крыма
Аквапарки
Достопримечательности
Крым среди чудес Украины
Крымская кухня
Виноделие Крыма
Крым запечатлённый...
Вебкамеры и панорамы Карты и схемы Библиотека Магазин Ссылки Статьи Гостевая книга
Группа ВКонтакте:

Интересные факты о Крыме:

В Севастополе находится самый крупный на Украине аквариум — Аквариум Института биологии Южных морей им. академика А. О. Ковалевского. Диаметр бассейна, расположенного в центре, — 9,2 м, глубина — 1,5 м.

Главная страница » Библиотека » В.Д. Смирнов. «Крымское ханство в XVIII веке»

Глава X

Конец Девлет-Гирей-хана. — Татарская депутация в Порте. — Несочувствие Порты избранию в ханы Шагин-Гирея. — Поспешность и бестактность Шахин-Гирея в своих действиях. — Начало возмущения в Крыму. — Интриги Порты против России и ее кандидата на ханский трон. — Высадка в Крыму Селим-Гирея III. — «Кровавые адресы» крымских жалобщиков в Порту. — Нота Порты к европейским державам о положении дел в Крыму и отношении к ним России. — Причина «остуды» Шагин-Гирея с Суворовым и Константиновым. — Неудачный исход авантюры Селим-Гирея III.

По совершении переворота в Крыму России предстояла еще трудная задача заставить Порту признать Шагин-Гирея в ханском достоинстве, да еще впредь установить вместо избирательного правления в Крыму наследственное. Порта, разумеется, не хотела примириться с фактом низвержения своего протеже Девлет-Гирея и возведения на ханство ненавистного ей изменника Шагин-Гирея; но делать было нечего. Девлет-Гирей прожил некоторое время в Константинополе, угощался парадными обедами, получил от султана подарки, но все-таки в конце концов должен был отправиться на жительство в чифтлик неподалеку от Филиппополя, где он через три года и умер. Затем в Порте хотели было вызвать Сахыб-Гирея, бывшего прежде ханом, и действовать через него на Шагин-Гирея как младшего его брата, но и этот план тоже отложили. Стахиев еще в апреле 1777 года доносил князю Прозоровскому о благорасположении всех добронамеренных людей в Порте в пользу Шагин-Гирея и только советовал, «чтобы хан избрал усерднейших к себе почтенных и набожных татар и отправил бы их чрез Царьград для поклонения в Мекку, которые, бывши в сем городе, могли бы зайти в знатные дома и хвалиться хорошим управлением нового хана, прославляя его добродетели и ревность к закону», — хана же он торопил присылкой этих ходатаев и депутатов с махзаром1 к Порте.

В конце мая эти депутаты отправились в Порту и были там встречены довольно сухо: они должны были идти «пешками», потому что верховые лошади к ним не были посланы; их угощали кофеем, но «без сластей и окуривания», а верховный визирь по прочтении их бумаг сказал им в ответ: «Подумаем, посмотрим!» — то есть попотчевал их тем милым словечком «бакалым!», которым османы и до сего дня отделываются от чего-либо, в чем они прямо отказать не могут и чего, однако же, исполнить не хотели бы.

На совете министров, происходившем в присутствии султана, было доложено, что вступление Шагин-Гирея на ханство при помощи России совершилось вопреки трактату о ничьем вмешательстве в дела Крыма и чрез это султан «впал в разные сомнения». Более зримым проявлением нерасположения Порты к признанию Шагин-Гирея ханом Крыма было учреждение ею собственного пашалыка, или губернии, в Бессарабии с включением в нее Каушан, Балты, Дубоссар и всех прочих вплоть до реки Буга земель и селений, принадлежавших крымским ханам, с изгнанием из тех мест ханских управителей.

Во всяком случае, планы русской политики могли осуществиться быстро. Этому способствовала, помимо всего прочего, бестактность Шагин-Гирея, которая привела к тому, что глухое сопротивление крымцев осенью 1777 года разразилось открытым бунтом, о причине которого Прозоровский доносил Румянцеву: «Я сколько можно стараясь изыскивать инструмент сего бунта, не могу и поныне открыть». Но из тона как этого рапорта, так и из других документов выходит, что бунт вызван поступками Шагин-Гирея, на первых же порах сделавшего многое такое, что должно было усилить и без того немалое нерасположение к нему местного народонаселения.

В самом деле, этот злополучный татарин вообразил себя настоящим государем, соединяя в себе дикие инстинкты азиатского деспота с самыми легкомысленными приемами и затеями на европейский манер, игнорируя народную нелюбовь к себе и в то же время не сообразуясь с намерениями и советами русских.

Тотчас же по получении формального известительного письма от татарских вельмож о своем избрании на ханство Шагин-Гирей отвечал им тоже письмом, заключавшим в себе нечто вроде милостивого манифеста, в котором объявлял амнистию всем провинившимся против его брата Сахыб-Гирей-хана и требования дальнейшего впредь повиновения, на что ему опять отвечено было письмом самого раболепного содержания, которое отправили к нему ширинский бей и Аб-ду-ль-Вели-паша от имени всего крымского общества.

После этого, вступив в фактическое осуществление своей ханской власти, Шагин-Гирей занялся «распоряжениями о внутреннем своей земли устройстве», как об этом рапортовал Прозоровский Румянцеву. Распоряжения эти состояли в назначении «хорошего содержания новоизбранным чиновникам» и в добыче денег на покрытие этих расходов посредством отдачи на откуп соли и всех пошлинных сборов Кафы, Гёзлёве и Перекопа и всеобщего со всех жителей десятинного налога, учрежденного по примеру Крым-Гирей-Хана. Князь Прозоровский «на таковое изрядное», по его мнению, «учреждение с удовольствием глядел», и ему в голову не приходило, что изрядные на взгляд постороннего человека учреждения могут быть весьма неизрядными для тех, кого они непосредственно касаются. А оно так и было в настоящем случае. Жадный Шагин-Гирей раньше «неотступно выпрашивал» денег у Прозоровского, а теперь у него была своя рука владыка, и он не замедлил, конечно, воспользоваться материальными выгодами своего нового положения. Деньги ему нужны были на разные затеи, которыми он хотел придать внешний лоск своему властвованию. Так, ему зачем-то понадобилось немедленно строить близ Бахчисарая на горе новый дворец, для чего он выписал из России потребных каменщиков. Сверх того, как доносил сам Прозоровский, Шагин-Гирей «полагает сделать и крепостцу близ Бахчисарая на горе, с построением в ней казарм и заготовлением магазинов для войска, куда он, мыслить должно, в случае тревоги и ретироваться со своей гвардией намерен». Прозоровский в своем рапорте одобрительно отзывается и об этом строительном намерении Шагин-Гирея. Кроме того, Шагин-Гирей просил через переводчика Константинова прислать ему мастеров для отливки пушек и делания лафетов и разрешить ему купить в Туле для своих бешлеев (гвардии) ружья, сабли, пистолеты и пики.

С другой стороны, Прозоровский и раньше был недоволен тем, что Шагин-Гирей «очень поспешно хочет все сделать»; теперь, по водворении Шагин-Гирея на ханстве, ближе присмотревшись к нему как самостоятельному правителю, он начинает уже совсем нелестно его аттестовать. «Стараюсь я, — рапортовал он Румянцеву, — всякими способами разведывать мысли здешнего народа о государе их Шагин-Гирей-хане... слышу от многих немалое негодование о предприятиях новых и уму их непостижимых, яко то: заведение многих строений, мощение камнем в Бахчисарае улиц и наипаче на сих днях опубликованного указа о строжайшей отдаче всех российских беглых и представления ему пленных и об уравнении греков и армян его области в податях и прочих преимуществах с магометанами. Первые вещи почитают они себе за чрезвычайное отягощение, а последнее за наичувствительную обиду и к роду своему презрение, чрез что и возрастает между народом молва и роптание, а между чиновниками неудовольствие и огорчение, ибо они весьма малый к нему приступ имеют, даже самый первейший между ними человек, визирь его Абдувели-ага, живя с прочими заседателями Дивана в Бахчисарае, с нуждою через две или три недели удостаивается его видеть и говорить». Это было в июне 1777 года, а в октябре уже разразился упомянутый бунт, вспыхнувший сначала в Бахчисарае и вскоре охвативший весь полуостров.

В рапорте от 11 октября Прозоровский так описывает начало возмущения. Шагин-Гирей-хан ездил «для осмотру Балаклавы и прочих примечательных в той стороне старинных развалин». Возвратившись 2-го числа, он остановился близ Бахчисарая в деревне Челеби-Джеслау, где произвел учение набранному войску. Уже во время этого учения замечалось какое-то недовольство; а через три дня поутру, около 10 часов, в стане произошла суматоха, шум, беготня; послышались оружейные выстрелы. Ханский конвой стал под ружье и сел на коней; посланные ханом вернулись, ничего толком не узнавши. После того мятежники двинулись к реке Альме; а «взбунтовавшееся войско взяло путь серединой Крыма по направлению к Перекопу, рассеивая по деревням всякие непристойные слухи как против хана, так и всех чиновников»; хан же отправил к Прозоровскому чиновника, прося прислать к нему роту гренадер с пушкой. Вслед за тем Прозоровский был извещен, что и в горах, в Ускюте и прочих местах начинает «чернь бунтоваться и вооруженными немалыми скопищами собирается». Посланный им туда князь Волконский2 прислал письмо, «в котором точная изъяснена причина сего возрастающего час от часа бунту». Оказалось, что ближайшей причиной мятежа была солдатчина, затеянная ханом. Набрав 2000 человек для конницы и 1000 для пехоты, Шагин-Гирей определил к ним молодых мурз, которые начали муштровать новобранцев на русский, должно быть, лад с тычками и зуботрещинами. Оттого и немудрено, что те, испугавшись муштры, толпами бросились бежать в степи и на вопрос, зачем они туда бегут, отвечали: «Хотя бы весь Крым остался пуст, но мы никогда не согласимся к регулярной службе, в которую нас хан набирать стал».

Эта затея — завести регулярное войско — уже давно была в помышлении Шагин-Гирея, но он скрывал ее от Прозоровского, который, однако же, прознав об этом, старался внушать ему, что «сие его предприятие с нынешним положением несоразмерно» как по финансовому состоянию, так по несуществованию нужных для этого людей и, главное, по несогласности этого с духом народа, который, «сего пуще всех бед страшась, готов всякий раз к новому возмущению, да притом и Порта при начале сего дела откроет себе лучшие следы к взволнованию противу его всей татарской нации».

Но Шагин-Гирей не обращал внимания на эти внушения. Прозоровский, рассуждая о причинах бунта, говорит про татар: «Все они до бесконечности огорчены странным и диким с ними поступком своего хана Шагин-Гирея, который, не щадя никого, всех их пренебрегал и никогда ничьим полезным советам не внимал, даже до того, что и я сколько ни старался, посещая его наедине, чрез переводчика часто уговаривал, чтобы он остерегался и побольше их ласкал, опасаясь впредь от такого пренебрежения всегда опасных последствий, но он вместо того, не слушая, умножал еще свои ко всем грубости, и, наконец, до того довел все правительство, что они только ему потакали, а искренно никто ничего не говорил... Доказал он довольно, что не достает в нем... проницания, и знания управлять людьми он не имеет, а много малодушия. Собрание войск веселило его как малого ребенка..., а во время такого смутного положения совсем нерешителен и отчаян». Не лучше Прозоровский отзывался позже и о других распоряжениях Шагин-Гирея, которые раньше, впрочем, называл «изрядным учреждением». В рапорте своем от 9 декабря 1777 года он пишет: «Я с ханом хотя и не имел никогда никакой распри, но советы мои, которые, всегда следуя высочайшей воле, подавал ему, не были приятны и оставались без всякого внимания; он слепо следовал своей предприимчивости и разом такие откупы сделал, что совсем ограбливал народ, и генерально целую область на себя подвинул, ибо сверх взимаемой им десятины, которую один только Крым-Гирей брал, не волен у него ни один мужик в деревне убить скотину, кроме откупщика; также на откуп отданы ножи, хлеб и прочее... покупая, например, четверть хлеба по рублю, продает через откупщиков по полтора рубли». В конце же декабря Прозоровский, отчаявшись в пригодности Шагин-Гирея, восклицает в рапорте к Румянцеву: «Осмеливаюсь вашему сиятельству нижайше представить, что когда он во столько лет до сих пор не мог никого там прямо преданным себе сделать, то сомнительно, чтоб и впредь предуспел в сем».

Таков-то был кандидат на ханство, выставленный и поддерживавшийся русской мощью. Неудивительно после этого, что возмущение, гнездясь главным образом в Карасу-Базаре, разветвлялось во всех направлениях по всему Крыму. Татарская конница иногда бросалась на наши отряды «с такой фурией», как никогда не видывали, и хотя татары везде несли огромный урон и были побеждаемы нашими войсками, «однако, — писал Прозоровский, — все еще не вижу я конца сему возмущению».

Соловьев говорит, что будто бы в начале бунта татары напали на Шагин-Гирея и что он раненый ушел из Бахчисарая и куда-то на время скрылся, а все бывшие при нем мурзы были перебиты, причем у русских убито до 900 человек. Но из опубликованных ныне документов не совсем подтверждаются сведения, добытые почтенным историком. Раны Шагин-Гирей не получал никакой, а преспокойно повсюду рассылал к татарам манифесты с оповещением, что «он из них как ныне и впредь никогда войска на теперешнем основании набирать не станет, оставляет их на старинном обряде с тем, что разве бы когда нужда потребовала, но и то собирать их будет по-прежнему; тож всех бежавших в преступлении их прощает, только бы они возвратились в свои домы и жили спокойно». Но бунтовщики не поддавались ни на какие увещания. «Ибо они жестоким его тиранством так все озлоблены, что, посланным говорили, только и требуют его с первейшими мурзами и чиновниками в свои руки; а ежели их не получат, то лучше хотят до последнего человека пропасть, нежели покориться хану». Хан и его правительство, по донесениям Прозоровского, имели свое пребывание при главном русском военном отряде, состоявшем под командой князя. Что же касается потерь в наших войсках, то о них не имеется точных данных; но, судя по минорному тону, в котором Прозоровский описывает Румянцеву трудность своего положения ввиду того, что он «никогда не воображал себе такого сильного в сей земле возмущения», по тому, что он просит себе подкреплений, а также по упрекам, делаемым Румянцевым Прозоровскому в нецелесообразности некоторых его распоряжений, надо полагать, что русским войскам татары причинили немало урона, тем более неприятного, что, по убеждению Румянцева, «татарского вооружения на свете нет хуже».

Но если видимым стимулом татарского волнения в Крыму были ненавистная личность и легкомысленное поведение Шагин-Гирея, то невидимая пружина все же была в руках Порты. Прозоровский не без основания предполагал в этом бунте турецкую интригу. Эти подозрения отчасти оправдывались совпадением по времени крымского мятежа с некоторыми действиями оттоманского правительства вроде присоединения к турецкой территории земель, принадлежавших прежде Крымскому ханству, между реками Бугом и Днестром. По поводу этого Веселицкий, основываясь на письме Стахиева из Константинополя, заключил, что «сии и другие тому подобные знаки довольно обнажают недоброжелательные и неспокойные тамошнего министерства умыслы, невзирая на миролюбивые султанские сантименты». Потом уже и сам Румянцев в своем ордере от 6 ноября 1777 года категорически заявил: «Нет сомнения, чтобы восставший в Крыму бунт не был работы турецкой, и что, конечно, войска турецкие в подкрепление и подпору татарам с берегов азиатских и европейских в Крым отправлены».

Прусский резидент Гаффрон в Стамбуле сообщал своему правительству, что верховный визирь Дарендели Мухаммед-паша, человек энергичный и предприимчивый, будто бы настроен на решение крымского вопроса оружием. Этот дипломат славен своим легкомыслием и верхоглядством, так что его наблюдениям можно было бы и не верить, но в данном случае они согласуются с другими симптомами враждебного настроения Порты относительно России. Очевидно, дерзкое поведение крымцев питало и в самих сановниках Порты, принадлежавших к воинственной партии, уверенность в возможности посчитаться с Россией. Порта, правда, еще не дерзала затевать новой войны с Россией, но не хотела быть в то же время и слишком уступчивой. Но окончательно происки ее обнаружились тогда, когда, не без нее, конечно, ведома и соизволения, явился в Крым претендент на ханский трон, раз уже неудачно фигурировавший в этой роли и постыдно бежавший из Крыма при первом натиске русских, — Селим-Гирей III.

Рапортом от 21 декабря 1777 года Прозоровский доносил Румянцеву, что 19-го числа он получил извещение от полковника Репинского «о Селим-Гирее, бывшем хане, который из Очакова на лодке с 60-ю татарами отправился в Крым... а в ночь того же числа... приведены из форпостов двое мурз с письмами как от Селим-Гирея, выбранного бунтующими татарами в ханы, так и от самих бунтующих толп». В этих письмах Селим-Гирей извещает Прозоровского о своем призвании на ханство всеми князьями, духовенством и татарскими народами Крыма, предлагает ему «выступить из Крыма и делать впредь дружеские обхождения». Бунтовщики в своем письме, повторяя слова Селим-Гирея, заявляли, что они «его приняли с согласия всех в ханы», и в заключение прибавили: «А Шагин-Гирей-хану служить не станем и охотнее согласимся понесть разорение всей области, нежели на принятие его».

6 января 1778 года Стахиев доносил в Петербург, что в заседании общего совета Порты, происходившем 23 декабря минувшего года, принято решение оказать деятельную помощь восставшим против Шагин-Гирея татарам отправлением к крымским берегам флота. Он сообщил также о молве в народе, что Селим-Гирей уже переехал из Очакова в Крым вместе с Мухаммед-Гиреем и сыновьями хана Крым-Гирея.

Ближайшим поводом к поднятию крымского вопроса в Диване Порты послужили присланные ей просьбы крымцев и жалобы их на свое бедственное положение, названные у турецких историков, ради их печального и трогательного содержания, «кровавыми адресами» — «канлы махзарлар». На этом совете, имевшем заседание 3 зи-ль-хыддже 1191 года (2 января 1778), действия России признаны противными договору, а оказание помощи крымским татарам — долгом турок, налагаемым на них мусульманским законом. Для этого определено было отправить в Крым пять галионов и на них семь или восемь тысяч войска под командой сивасского и Трапезундского вали, известного уже нам Джаныклы Ха-джи-Али-паши, но формально не объявлять России войны и по возможности не нарушать мира. На всякий случай велено было также составить сорокапятитысячный корпус янычар и весной сосредоточить его около Исмаила, в каковом смысле и разослали предписания, назначив Джаныклы Али-пашу крымским сераскером, а румелийского вали Абду-л-Ла-пашу измаильским сераскером.

Приняв это решение, Порта, по всем правилам дипломатического искусства, тотчас же, 3 мухаррема 1192 года (1 февраля 1778), разослала всем представителям европейских держав ноту с изложением обстоятельств дела. Эта нота, по-турецки «такрыр», приводимая целиком в турецком подлиннике у историков, весьма любопытна для нас по своему содержанию: в ней исчислены мотивы недовольства крым-цев своим новым положением и выражены взгляды Порты по крымскому вопросу. Раз резюмированные в ней, эти мотивы и взгляды и после повторяются в той же стереотипной форме при дальнейших пререканиях Порты с Россией.

Поставив на вид признанную трактатом независимость татар и невмешательство других держав в избрание ими хана, Порта указывала на прерогативу султана блюсти порядок дел, касающихся религии крымцев. К этим последним, кроме права инвеституры и утвердительной грамоты, в ноте отнесено также право стамбульского кады-эскера жаловать мю-расалэ («отношение»), заключающее в себе полномочие хану назначать крымских улемов на судейские должности. Но что особенно странно с нашей теперешней точки зрения — это причисление к вопросам религиозным также и вопроса об одежде, который играет не последнюю роль в тогдашней крымской передряге. Нарушителями всех означенных условий спокойствия Крыма и добрых отношений между гарантировавшими это спокойствие державами — Россией и Портой — называются турецкой стороной Щербинин, Долгорукий и в особенности князь Прозоровский. Они обвинялись в том, что, привлекши Шагин-Гирея на свою сторону, отправляли его совращать едисанцев, ногаев, черкесов и прочие татарские племена и снабжали его деньгами для подкупа нужных ему людей. А так как не хотевшие ему подчиняться раз или два покушались убить его, то для его безопасности Прозоровский приставил к нему конвой из пятнадцати человек казаков и гусар да еще ввел 35-тысячный корпус в Крым. Избранного же татарским народом Девлет-Гирея вытеснили, большую часть знати обратили в бегство, а оставшихся окружили и под угрозой избиения и взятия в плен их жен и детей насильно принудили признать Шагин-Гирея ханом, отбирая у них печати и штемпелюя ими под видом «избирательного адреса» — «интихаб махзары» — составленную ими самими бумагу, в которой статья о прерогативах его величества султана вовсе исключена; выбрали для представления этой бумаги Высокому Порогу четырех человек и послали в сопровождении нескольких русских. Русскому же резиденту при Порте Стахиеву сколько ни заявлялось об этих противодоговорных действиях его правительства, он или по целым месяцам отмалчивался, ссылаясь на неполучение ответа от своих властей, в расчете на твердость Порты в сохранении мира, или выжидая, пока она была вынуждена начать делать приготовления к отпору, чтобы потом на нее же свалить в глазах других держав вину нарушения доброго согласия. Между тем во время этой проволочки переговоров Россия мало-помалу делает, что ей нужно, чтобы осуществить свой замысел завладеть Крымом. С этой целью, между прочим, «в конце рамазана (октября 1777 года) русский генерал, употребив орудием Шагин-Гирея, стал насильно набирать из крымских жителей войско, вербуя детей мусульман и одевая их в совершенно противные мухаммеданскому шариату шапки и солдатские одежды и придавая им чрез это внешность своих войск. Кроме того, в крымских городах и деревнях он разместил свои войска для зимовки среди семейств мусульманских и тем осквернил честь их». Тогда все племена татарские на Кубани и в Крыму восстали и обратились к Прозоровскому с требованием предоставить их с Шагин-Гиреем самим себе и уходить со своим войском прочь; а он повернул на них пушки и ружья, и множество мусульман сделал мучениками за веру. Теперь там общее восстание, татары не принимают Шагин-Гирея и просят у Порты помощи: то и дело приходят от них «кровавые адресы». Оказать им эту помощь обязывает святой шариат. Русскому посланнику столько уже толковано об этом, что наконец у Высокой Державы не стало терпения. Она искренно желает сохранения мира, но поведение России и необходимость обеспечить целостность и спокойствие своих границ, вынуждают их позаботиться о приготовлениях. Крымцы и татарские племена, лишенные русскими всякой безопасности, пригласили старейшего из ханов Селим-Гирей-хана и присягнули ему; а через несколько месяцев русский посланник представил ноту о том, что будто они все настаивают, напротив, на утверждении ханом Шагин-Гирея. Ему говорят, что Селим-Гирей избран татарами и Порта считает своим долгом соблюдать принятые на себя обязательства; а он возражает: «Мое правительство отвечает, что оно не отступится от Шагин-Гирея; больше я ничего не знаю». Бог рассудит, на чьей стороне правда, ввиду таких противных договорам и справедливости действий России, очевидных из вышеприведенных доказательств, которые могут быть подтверждены имеющимися в руках Порты документами, писанными к Шагин-Гирею русскими генералами и офицерами; эти документы попали во время мятежа в руки татар и пересланы в Порту с удостоверительными в подлинности их подписями и печатями.

В этой ноте правда перемешана с ложью. Порта права была в том отношении, что угадывала намерения России включить со временем Крым в число своих владений, избрав средством для этого постепенное изолирование татар, которое бы лишало их возможности сопротивления. Верно и то, что на Шагин-Гирея русские смотрели только как на подставное лицо и внушали ему действия, отвечавшие стремлениям русской политики. В этих расчетах главнейшим средством было задаривание влиятельных людей среди татар, что Порта и называет подкупом и на что действительно есть прямые и довольно откровенные указания в переписке Румянцева со своими помощниками. Деньгами склоняли в свою пользу даже турецкого агента, специально посланного Портой в Крым для изучения положения тамошних дел. Но чтобы при избрании Шагин-Гирея употреблялись прямые угрозы и даже насилие, как говорится в ноте, на это нет никаких ни прямых, ни косвенных намеков. Когда же татары подняли открытый мятеж, то, разумеется, пришлось против силы орудовать силой же. Граф Румянцев был не особенно лестного мнения о татарах, называя их «развратным и малодушным татарским народом»: они, по его словам, «бестии» и даже «нелюди». В своих ордерах он велит «не употреблять без крайности оружия и жестоких мер»; когда же «опыты частых измен татарских делают их недостойными всякого милосердия», то он находит, что их «не лишнее было поускромить: я разумею прямо, побить»; он рекомендует Прозоровскому изыскать «способ где-либо в горах татар запереть и голодом поморить, или, отрезав их от гор, наголову побить».

Турки выставляют в числе главных причин, вызвавших мятеж, образование регулярного войска из татарской молодежи Шагин-Гиреем по образцу европейскому и с облачением их в русскую солдатскую униформу. Это обстоятельство также не ускользнуло от внимания Румянцева, который, извещая графа Панина, что «ханское новое войско взбунтовалось, не терпя вводимого регулярства, и что сей бунт повстал вдруг и везде», присовокупляет: «Мне кажется, сия причина не есть основательная, но случайная, кстати». Румянцев придерживался неоднократно выраженного им убеждения, что, «без сомнения, турки и весьма искусно сработали татарский бунт».

Иноверческая одежда, а в особенности головной убор немусульманского покроя, в самом деле внушают к себе какое-то особое суеверное отношение в мусульманах вообще, а в турках и татарах в частности: сколько было переговоров по поводу шапки с самим Шагин-Гиреем, когда он приезжал в Петербург и представлялся государыне! Нам это и понять трудно; а турки, например, для характеристики непостоянства и вертлявости человека сложили даже пословицу: «Беспокоен как гяурская шапка». А потому одевание татар в необычные им костюмы и кивера, с присоединением старинной муштры новобранцев, не шутя могли восстановить их против затейливого Шагин-Гирея. Но что будто бы в этой затее Шагин-Гирей был только орудием русского генерала, то есть князя Прозоровского, это чистый вздор: князь, напротив, всячески отклонял хана от этой затеи. У Шагин-Гирея был тут умысел иной: отдавая себя в распоряжение русского правительства для достижения цели отторжения Крыма от всякой опеки со стороны Порты, он в то же время, кажется, сперва далек был от мысли совершенного уничтожения ханства и на образование регулярного войска смотрел как на одно из важных средств к дальнейшему упрочению своего независимого положения в качестве самодержавного правителя.

Это он еще яснее доказал в вопросе о выводе христианского народонаселения из Крыма в пределы русских владений. Переселение христиан привело хана, по словам Румянцева, «в уныние и негодование; крушит весьма хана»; оно произвело в хане «остуду с командующим там резидентом». Шагин-Гирей даже издал особый указ греческим и армянским попам и старшинам, которым он известие о выселении называет ложью и выдумкой. Румянцев считает нужным изъять у хана «то сомнение, что будто упомянутое переселение по приватным чьим-либо прихотям»; но сам в то же время, кажется, чувствует, что корень остуды у Шагин-Гирея с Суворовым3 и Константиновым был другой, поглубже, чем легкое сомнение насчет того, кому принадлежала инициатива выселения христиан. Это недовольство Шагин-Гирея происходило от той же причины, по какой турецкий султан Селим I Явуз (Грозный), пожелавший обречь христианских жителей своей империи на поголовное истребление, отказался от этого, когда его советники представили ему, что в случае такого истребления не с кого будет брать харадж (поголовную подать), составляющий весьма важный источник доходов казны.

Нарекание на солдатский постой в татарских селениях могло иметь своим основанием разве только одно обычное мусульманам скрывание внутренности своего жилища от проникновения в него любопытных взоров всякого постороннего человека. О каком-либо насилии или притеснениях при этом случае со стороны русских не могло быть и речи: Румянцев в своих ордерах только и твердит начальствующим лицам наблюдать, чтобы не было «малейшего притеснения обывателей», о чем приказывает «подтвердить наисильнейше полкам команды». А при строгости тогдашней дисциплины подобные внушения главнокомандующего нельзя считать пустыми словами.

Несмотря на остуду, происшедшую между Шагин-Гиреем и Суворовым, последний делал свое дело со свойственной ему энергией: начатый в июле вывод христиан к 18 сентября был уже окончен: всех христиан было переселено в количестве свыше тридцати тысяч человек. В стратегическом отношении были приняты все меры к тому, чтобы воспрепятствовать высадке турок в Крыму, если бы они вздумали явиться на помощь, о которой их просили татары. Можно было всего ожидать; но даже в сентябре 1778 года Румянцев писал Потемкину4 относительно политики турок: «Трудно определить точность их намерений; но если сообщаемые г. Стахиеву от его каналов известия достоверны, то новый визирь и старый муфти суть миролюбивых сантиментов, и что вся партия, дышавшая войной, ослабела». И было отчего остыть воинственному жару этой партии. Подставленный Портой в качестве соперника Шагин-Гирею шестидесятилетний старик Селим-Гирей в конце 1777 года ворвался было в Крым, рассчитывая на симпатии татар и оплошность русских, но только наделал напрасного шума своим появлением. Румянцев писал тогда графу Панину в несколько встревоженном тоне, что «между последними из Крыма известиями... есть неожиданное по времени событие. Явился там, по приглашению бунтующих, новый хан Селим-Гирей, и по догадкам моим* тот самый, который при вступлении войск наших в Крым под предводительством князя Долгорукого Крымского, и область сию и достоинство свое оставил». Но уже в феврале 1778 года Румянцев извещал Панина, что «татары покорены и обезоружены, а Селим-Гирей выгнан самими ж татарами, коего они торжественно огласили Крымским ханом».

Стахиев также в марте месяце доносил Панину, что и по его сведениям «не токмо Селим-Гирей со своими единомысленниками выгнан из Крыма, но и пять из семи там бывших турецких фрегатов уже действительно в Синоп возвратились, на которых и реченый хан с 10-ю мурзами туда же приехал». В дополнение к этому известию Стахиев присовокупляет подробности об изгнании Селим-Гирея. «Не токмо оставшееся в Крыму семейство, — пишет Стахиев в своем письме, — но и весь род Шагин-Гиреевых посланцев по Селим-Гирееву приказанию перебиты мятежниками по той только причине, что оные Шагин-Гиреевой стороны держались, и что сей хан, сведав о таком варварском и бесчеловечном избиении, выступил со своими татарами и переселившимися в Крым из Архипелага по восстановлении мира греками и арнаутами против Селим-Гирея, не щадя никого из преданных ему мятежников; так жестоко их побил, что Селим-Гирей с малым только числом мурз насилу спасся сам побегом на одном из пяти здешних фрегатов, а победитель между тем велел истребить оставшиеся в его руках семейства всех как бившихся с ними, так и бежавших мятежников».

После этой неудачной авантюры Селим-Гирей совсем сошел со сцены, поселившись доживать в своем чифтлике, где через восемь лет и умер в шеввале 1200 года (август 1785) 73-летним стариком. Как крымский историк ни расписывает мужество и доблести Селим-Гирея, но из всего, что нам известно из его подвигов, только и выходит, что он был жаден до денег, любил пожить и умел устраивать свои дела: при всей ничтожности и бесполезности его услуг Порте он и в отставке, по свидетельству его же панегириста-биографа Халим-Гирея, получал от нее столько денег, как ни один из ханов, а именно: двадцать тысяч гурушей годового оклада, да пятьсот гурушей помесячно, да три тысячи гурушей праздничных-рамазанных, да сверх того в год тысячу кил пшеницы и тысячу голов баранов. Ланглес приписывает поражение Селим-Гирея вероломству Шагин-Гирея, который будто бы с 8000 русских, нарушив заключенное на двадцать один день перемирие, напал на Селима, разбил его и принудил поспешно сесть на турецкий корабль у Балаклавы. Мало того: Селим-Гирей, по словам Ланглеса, будто бы «сделал еще несколько попыток в сентябре 1778 года, да был отражен»; но об этом ни в русских, ни в турецких источниках нигде не упоминается.

Примечания

*. Как недостаточны и неточны были даже у современников сведения об исторических лицах Крыма!

1. Махзар — петиция, обращение.

2. Григорий Семенович Волконский (1742—1824) — генерал от кавалерии (1805), близкий соратник А.В. Суворова.

3. Александр Васильевич Суворов (1730—1800) — выдающийся полководец, один из основоположников русского военного искусства; генералиссимус; князь Италийский (1799), граф Российской империи Суворов-Рымникский (1789); князь; гранд Сардинского королевства (1799), граф Римской империи (1789). В ноябре 1776 года получил назначение в Крым; руководил переселением христиан из Крыма на пустующие земли Азовской губернии.

4. Григорий Александрович Потемкин (1739—1791) — выдающийся государственный деятель, фаворит Екатерины II; «светлейший князь Таврический»; руководил присоединением к России Новороссии и Крыма.

 
 
Яндекс.Метрика © 2019 «Крымовед — путеводитель по Крыму». Главная О проекте Карта сайта Обратная связь