Столица: Симферополь
Крупнейшие города: Севастополь, Симферополь, Керчь, Евпатория, Ялта
Территория: 26,2 тыс. км2
Население: 1 977 000 (2005)
Крымовед
Путеводитель по Крыму
Новости
История Крыма
Въезд и транспорт
Курортные регионы
Пляжи Крыма
Аквапарки
Достопримечательности
Крым среди чудес Украины
Крымская кухня
Виноделие Крыма
Крым запечатлённый...
Вебкамеры и панорамы Карты и схемы Библиотека Магазин Ссылки Статьи Гостевая книга
Группа ВКонтакте:

Интересные факты о Крыме:

В Севастополе находится самый крупный на Украине аквариум — Аквариум Института биологии Южных морей им. академика А. О. Ковалевского. Диаметр бассейна, расположенного в центре, — 9,2 м, глубина — 1,5 м.

На правах рекламы:

Последние maximarkets отзывы и актуальные комментарии

Главная страница » Библиотека » В.Д. Смирнов. «Крымское ханство в XVIII веке»

Глава XII

Преобразовательные попытки Шагин-Гирей-хана. — Чеканка монеты. — Мечты его о расширении своих владений. — Неблагосклонность Порты к территориальным притязаниям хана и принятые ею по этому случаю меры. — Экспедиция Ферах-Али-паши на Кубань. — Возмущение в Крыму и бегство Шагин-Гирей-хана. — Избрание татарами на его место Бегадыр-Гирея. — Взгляд иностранных историков на события, которыми сопровождалось присоединение Крыма к России. — Переписка Джаныклы Али-паши. — Безрассудные мероприятия Шагин-Гирей-хана к упрочению своей власти в Крыму. — Манифест о присоединении Крыма к России. — Удаление Шагин-Гирея в Тамань. — Водворение его в Калуге и петиция его к императрице Екатерине II о разрешении ему отъезда в Турцию. — Отъезд Шагин-Гирея. — Известие об этом факте у турецкого историка Васыф-эфенди. — Негостеприимное отношение турок к Шагин-Гирею и причины этого. — Домысел Гаммера. — Печальный конец Шагин-Герая по сведениям из турецких источников.

Из приключений Джаныклы Али-паши самое любопытное для нас то, что он первое пристанище нашел себе у Шагин-Гирея — как это могло так случиться? Но факт этот становится понятен в связи с прочими действиями крымского хана, которые все обнаруживают стремление его создать себе положение самостоятельного, независимого владетельного государя, хотя все это казалось смешным таким проницательным людям, как Суворов, который однажды говорит в письме своем Румянцеву: «Светлейший хан, сколько ни гневен и ни постоянен, более жалок по бедности его!»

Действия же эти были следующие. Прежде всего, Шагин-Гирей попробовал завести собственное на европейский манер регулярное войско; затея эта, как мы видели, закончилась бунтом татар. Потом он задумал учредить один или два регулярных полка из иностранцев, найдя к этому удобный случай в присылке к нему графом Потоцким майора Траяновского, как искусного и честного офицера, который обязывался нанять из поляков и немцев регулярный полк. Намереваясь завести у себя артиллерию, хан хлопотал, хотя и тщетно, чтобы при выводе наших войск из Крыма ему были оставлены чугунные пушки. Дальнейшие просьбы хана, также оставленные без удовлетворения со стороны Суворова, касались оставления в Крыму разных мастеровых, оркестра и людей, сведущих в лесоводстве, архитектуре, медицине и инженерной части. Серьезное у него, как видно, мешалось с ребячеством: задумав сделать важные, по-видимому, нововведения в своих владениях, он в то же время хлопочет о зачислении его в Петербургский полк хотя бы, на первый случай, капралом, с тем чтобы потом удостаивать его дальнейшим производством, а также просит императрицу пожаловать ему русский орден.

В числе просьб, которыми Шагин-Гирей встретил нового посланника при нем Веселицкого, одна, согласно Соловьеву, состояла в следующем: хан принял в службу подполковника Деринга, который строит, мол, ему новый монетный двор, и уже все машины и инструменты для битья монеты были привезены; но на первый случай нужно было 50 пудов серебра и 300 пудов свинца. Хан и просил императрицу разрешить ввоз этого количества означенных металлов из России. Просьба его была уважена.

Ланглес, в довершение всех неверностей, которые находятся у него относительно действий русских и Шагин-Гирея во время утверждения последнего в ханстве, внес еще следующую — будто бы хан «велел выбить монету со своим штемпелем; до того же времени крымская монета носила имя султана османского; эти же монеты с одной стороны носили поименование то Бахчисарая, то Кафы, потому что хан заставлял работать попеременно в этих городах».

Битье монеты — самый существенный, вместе с хутбэ, атрибут власти у всех азиатско-мусульманских владетелей, который не был никогда игнорируем и крымскими ханами: самые краткосрочные из них спешили поскорее осуществить это свое право, как в этом можно убедиться по описаниям крымских монет. Поэтому в монетном вопросе Шагин-Гирею принадлежит не то что учреждение чего-то нового, дотоле небывалого, а, вероятно, только намерение установить более определенную и правильную организацию такой важной отрасли государственного управления, как чеканка монеты, и самой монете придать более благообразную внешнюю форму. В самом деле, до Шагин-Гирея это дело велось самым первобытным способом: битье монеты отдавалось ханами на откуп, преимущественно иудеям, как они называются в официальных документах, касающихся этой аренды, то есть местным караимам. При таком порядке и внешний вид, и вес, и штемпелевка были крайне неаккуратного, непривлекательного свойства. Монеты же Шагин-Гирея обнаруживают большое сходство с нашими русскими монетами того времени. Замечательно, что монетный двор вместе был и главным казначейством: одна долговая расписка Шагин-Гирею содержит в себе обязательство его уплатить кредитору прямо из кассы монетного двора.

Другие документы свидетельствуют о том, что Шагин-Гирей, не довольствуясь крупными субсидиями от русского правительства, пополнял свою кассу доходами с ханских регалий, к каковым, например, принадлежала пошлина с вывозимой пшеницы, отдача на откуп соледобывален и даже кабаков.

Дипломатическое же представительство Шагин-Гирея на первых порах ограничилось тем, что рейс-эфенди, по его «прошению и с позволения Порты, принял на себя при Порте качество ханского поверенного в делах», как доносил об этом Стахиев в феврале 1780 года.

Покровительство беглому Джаныклы Али-паше носит все признаки вмешательства Шагин-Гирея в дела Порты. Приручив такого способного и, как видно, пользовавшегося большим влиянием в Малой Азии турецкого деятеля, каков был вышеупомянутый паша, Шагин-Гирей, может быть, рассчитывал воспользоваться им как орудием для водворения и упрочения своего господства на Кубани, если не прямо располагая его военными способностями, то держа его при себе как опасное пугало для оказания давления на Порту при понуждении ее к территориальным себе уступкам путем дипломатических переговоров. В этом убеждает нас то, что Шагин-Гирей в феврале 1780 года с Сулейман-агою отправил своего баш-чокадара1, вручив ему письмо к верховному визирю и петицию к султану, в которых он требует уступки татарам крепости Сугуджук и абадзехских урочищ.

Но расчеты Шагин-Гирея обманули его: Порта оказалась далеко не так податлива, как он думал. По донесению Стахиева, верховный визирь отвечал хану, что «ханское требование уступить татарам Суджук с окрестными абазинцами не может иного воспричинствовать, как новые распри и остуду; потому что оную крепость Блистательная Порта построила в такое время, когда татары жаловались на причиняемые от тамошних жителей им несносные обиды и грабежи, и что Блистательная Порта, по прошению тогдашнего хана, принуждена была туда послать свой флот и, построив реченную крепость, усмирила и покорила себе живущую окрест оной крепости нацию, определяя ей предводителем одного бея, узаконенного своим братом, и что все то ясно и подробно описано в Рашидовой Оттоманской Истории».

Стахиев присовокупляет к этому сообщению еще полученное им от реис-эфенди сведение, что «некоторые из оттоманских министров, включая его, думают, что его светлость хан о вышереченной уступке татарам Суджука и абазинских селений пишет по наущению всевысочайшего двора для содержания Порты в беспокойстве и страхе, чему он, реис-эфенди, нимало не веря, просит меня (то есть Стахиева) написать к господину резиденту Константинову, чтоб он приложил старание его светлость хана отвратить от таких требований, потому что от того не может иного, кроме новой остуды и неприятных хлопот, воспоследовать».

Порта была последовательна в своем отношении к крымскому хану: послам Шагин-Гирея, прибывшим в Порту за калифской грамотой для хана, было отказано в султанской аудиенции, несмотря на представления по этому случаю, сделанные русским посланником. «Послам мусульманских правителей нет входа в высочайшее присутствие», — отвечал, как сообщает историк Джевдет-паша, тогдашний реису-ль-кюттаб Абду-р-Реззак-эфенди. Когда же бухарский посол был удостоен этой чести и драгоман русского посольства заявил протест свой по этому поводу, то ему ответили, что Бухара не соседнее с Турцией государство, а потому допущение бухарского посла в султанское присутствие не заключает в себе ничего предосудительного. Последний отзыв можно понимать в том смысле, что географическая отдаленность Бухары отнимала у бухарского посольства, направлявшегося в меккский хадж, всякое политическое значение и, следовательно, прием его султаном был выражением простого гостеприимства и внимания к единоверным пилигримам, тогда как аудиенция крымским послам могла быть рассматриваема как акт международных отношений Порты к Крымскому ханству на правах равных независимых государств, чего Порта никак не хотела признать, а потому и оставила эту претензию представителей крымского хана без удовлетворения.

Что же касается территориальных притязаний Шагин-Гирея, то Порта отвечала на них, кроме письменного категорического отказа, еще немедленным и деятельным принятием мер к военной охране местностей, об уступке которых хлопотал хан. В марте 1780 года Стахиев писал Румянцеву: «Перед некоторым временем отправлен отсюда водяным путем Салагор-Хюрджи-Сулейман с нескольким числом каменщиков, плотников и других мастеровых людей для починки Суджакской и Сухумской крепостей на Абазинском берегу». Как говорят русские источники, об этом Сулейман-аге каиммакам в Тамани доносил хану в начале октября того же 1780 года, что он, приехавши в крепость Сугуджук, беспрестанно старался отторгнуть от власти Шагин-Гирея все ногайские орды, уверяя их, что они, равно как и черкесы, не имеют ничего общего с Крымом, который слывет, мол, теперь вольным, но все-таки по-прежнему принадлежит султану, и что в скором времени к ним будет назначен особый хан из Стамбула; а если до того времени кто-нибудь пожелает, для большего спокойствия и выгод, переселиться в Анадолу или Румелию, то будет отправлен на султанских судах и на султанском иждивении, а по приезде будет выгодно устроен и снабжен всем необходимым. Результатом этих подстрекательств было то, что мурза Ногайской орды Касаевцев Салман-шах, прельстившись такими предложениями, подговорил весь свой аул в 130 семейств и явился к Сулейман-аге с просьбой отправить их в Румелию, что и было исполнено. С той же целью — привлечения черкесских племен на сторону Турции и организации их сообразно целям и видам Порты — назначен был комендантом Сугуджука Ферах-Али-паша, при котором вышеупомянутый силяхшур Сулейман-ага занимал пост смотрителя построек — бина-эмини. Джевдет-паша, на основании архивных документов Порты, дает очень подробный отчет о деятельности Ферах-Али-паши, которая главным образом состояла в разных административных его мероприятиях самого мирного характера, каковы, например, женитьба его на дочери одного из шабсухских беков, раздача подарков местным жителям, утверждение ислама посредством постройки мечетей и медресе, заселение Сугуджука малоазиатскими пришельцами и беглецами и водворение сорока тысяч ногайцев, прикочевавших на Кубань, в четырех пунктах, по десяти тысяч в каждом, так чтобы они везде занимали пограничные местности между русскими и черкесами, к которым они одинаково были враждебны. Но Ферах-Али-паша отправился на место своего назначения лишь в начале джемазиу-ль-эввеля 1196 года (апрель 1782), а следовательно, возможно, что Сулейман-ага до этого действовал именно так, как свидетельствуют русские источники.

Когда турецкие агенты так деятельно принялись за осуществление намерений Порты, Шагин-Гирей тотчас же спасовал и прибег к императрице, прося защитить его от турецких интриг, угрожавших разрушить созданное Россией в Крыму положение вещей. Но события развивались очень быстро: враждебная Шагин-Гирею партия произвела открытое нападение на его дом, так что он поспешил сесть на корабль и спасся бегством в Ени-Кале и потом в Керчь. После этого его противники избрали ханом Бегадыр-Гирея, а калгой Арслан-Гирея и отправили в Стамбул депутацию просить санкции своему избраннику.

Бегство Шагин-Гирея вызвало новое вмешательство России, взявшейся вооруженной рукой восстановить права Ша-гин-Гирея, а искательства враждебной ему татарской партии в Порте повели к дипломатическим пререканиям между обеими державами, тянувшимся довольно долгое время. Этот последний эпизод в судьбе Крымского ханства довольно подробно изображен иностранными историками. Немецкий историк Цинкейзен, исходя из дипломатических документов Прусского архива, смотрит на присоединение Крыма к России как на последний акт систематической восточной политики, веденной русским правительством с замечательной настойчивостью, причем, слишком доверяя своим источникам, придает частным фактам неблагоприятную для России окраску. Турецкий историк Джевдет, само собой разумеется, изображает события в самом враждебном к России духе, усматривая во всем лишь одни интриги и коварство русских. В этом отношении он заходит так далеко, что, сообщив сведения, найденные им у своих предшественников, Энвери-эфенди и Васыф-эфенди, рассказывающих происходившее беспристрастно и потому невраждебно России, он затем присоединяется к известиям европейским, величая авторов их «мужами знания и прозрения» — «эрбаби даныш у биниш» — и отдавая им предпочтение пред своими соотечественниками только ради того, что их враждебность к русским уж очень пришлась по вкусу его османской русофобии.

Добрая треть второго тома истории Джевдета заключает в себе подробные рефераты прений и рассуждений по крымскому вопросу, происходивших в заседаниях государственного Дивана и в конференциях с русским и другими дипломатами. Эти статьи весьма любопытны для истории наших дипломатических сношений с Портой. Значение их обнаруживается через сопоставление с русскими архивными данными, в числе коих первое место, без сомнения, должно принадлежать дневнику русского посланника в Порте Булгакова2, который прибыл в Бююк-Дере 19 шабана 1195 года (10 августа 1781); а 8 февраля 1783 года издан манифест императрицы Екатерины, которым заканчивается история Крымского ханства. Все, что произошло после этого знаменательного момента, есть не более как эпилог военно-дипломатической кампании, задуманной императрицей Екатериной и превосходно доведенной до конца при гениальном содействии великого Румянцева-Задунайского.

К такому решительному шагу побудило императрицу, кроме общих благоприятных политических обстоятельств, также, можно полагать, и безрассудное поведение Шагин-Гирея, обнаружившее в нем весьма плохого союзника России, как это видно из опубликованных бумаг С.Л. Лашкарева3, состоявшего резидентом при Шагин-Гирее после Веселицкого. Не будучи сам в состоянии поддерживать свой престиж перед взбунтовавшимися подданными, Шагин-Гирей излил бессильную злобу на безоружных крымцев после усмирения их силой русского оружия, предавая их беспощадным казням. Потемкин в своих секретных ордерах графу Дебальмену4 самым решительным образом порицает эти действия хана, которые шли вразрез с политикой и видами русского правительства. «По поводу донесений ваших и посланника при хане господина Веселицкого, — писал Потемкин 19 февраля 1783 года, — об учиненной в Крыму казни многих из татар, в последнем неспокойстве тамо участвовавших, предписываю вашему сиятельству по содержанию оного объявить хану в самых сильных выражениях, что Ее Императорское Величество с прискорбием получить изволила сие неприятное известие... Казни, при том случае употребленные и повторенные потом многократно, не могли устрашить других, а только огорчили его подданных и предуготовили последнее возмущение... Ее Величество желает изволить, дабы он управлял сими народами с кротостью, благоразумному владетелю свойственной, и не подавал причины к новым бунтам, ибо не может ему быть не ощутительно, что сохранение его на ханстве не составляет еще для Империи Российской такого интереса, для которого Ее Величество обязаны бы были находиться всегда в войне, или, по крайней мере, в распрях, с Портой».

Манифест о присоединении Крыма, как известно, не тотчас был опубликован: русское правительство предварительно подготовляло удобную для этого шага почву. Дебальмену предписано было «употребить все способы завести посреди татарских народов ближайшие связи и поселить в них доброхотство и доверие к стороне нашей, дабы потом, когда потребно окажется, удобно можно было их склонить на принесение Ее Императорскому Величеству просьбы о принятии их в подданство». Насколько искренне русское правительство хотело пользоваться одними гуманными средствами к утверждению своей власти в Крыму, это, между прочим, очевидно из категорически предъявленного к Шагин-Гирею требования выдачи своих братьев и племянника с другими татарами, содержавшимися в заключении. «Впрочем, — писал Потемкин Дебальмену, — если б хан поступил на казнь означенных князей крови его, то сие долженствует служить поводом к совершенному отъятию высочайшего покровительства от сего владетеля и сигналом ко спасению Крыма от дальнейших мучительств и утеснений».

Когда решено было присоединение Крыма к российским владениям, личность Шагин-Гирея, да еще так дурно себя зарекомендовавшего, сделалась совсем бесполезной для русского правительства. Поэтому Потемкин, сообщая Лашкареву «в сокровеннейшей тайне» правительственное предприятие насчет Татарской области, как он называет Крым, делает ему вместе с тем такой упрек: «Вам не было нужды уговаривать хана принять паки власть, ибо оставление им державства нам полезнее всего для помянутого предприятия». Шагин-Гирея решено было водворить на жительство в одном из городов России, с какой целью ему отпущены были уже и деньги и сделаны были распоряжения к его путешествию через Херсон, Калугу, или Орел, или Воронеж — куда ему заблагорассудится.

Шагин-Гирей не тотчас, однако, подчинился означенному решению: он, вероятно, еще питал надежды на лучшее будущее: вместо того чтобы ехать в Херсон, где его ожидал Потемкин, чтобы сообщить ему «промысел о нем всемилостивейшей Монархини», он предпочел удалиться в Тамань и засесть там. Через год почти, в апреле 1783 года, Потемкин, опять-таки по секрету, предписывает Лашкареву «со всевозможной поспешностью отправиться в Тамань к хану Шагин-Гирею и объяснить ему, коль неприлично поступает он, упорствуя исполнить высочайшую Ее Императорского Величества волю и удерживаясь в Тамани, вместо отправления внутрь Российских пределов». Но нечего было уже объяснять: Шахин-Гирей сам все очень хорошо понимал. Повинуясь необходимости, он поселился в указанном ему месте, в городе Калуге; но все еще не мирился со своим положением, хотя видел, что его первоначальные мечты рассеиваются одна за другой. Между бумагами Лашкарева есть одна, содержащая в себе перевод с прошения Шагин-Гирея к императрице, из которого видно, что это уже вторичная его петиция, хотя, к сожалению, без означения времени, когда она была написана. Шагин-Гирей выражает в ней скорбь свою о том, что «с давних пор оказываемые ему императрицей высочайшие милости, по-видимому, совсем переменились». Эти милости действительно должны были перемениться, потому что Шагин-Гирей перед тем дерзнул просить об обратном принятии от него пожалованного ему ордена Андрея Первозванного, тогда как, по другим сведениям, он сам же прежде просил государыню дать ему русский орден, следовательно, неожиданный отказ его от ордена был сделан им с умыслом и совершенно справедливо сочтен за дерзость с его стороны. Любопытнее всего то, что просьба о возврате ордена соединялась вместе с испрошением дозволения выехать в Турцию.

Когда Шагин-Гирей в звании калги приезжал в Петербург, то засвидетельствовал свое мусульманское правоверие упорным отказом снять шапку на аудиенции императрицы: но потом, в бытность свою ханом, он общался и усваивал от русских многое, что его единоверцы считали предосудительным. Теперь же, будучи разжалован, он вдруг опять прикидывается правоверным благочестивцем: обе свои просьбы — и об обратном принятии от него ордена, и о разрешении ему отъезда в Турцию — он мотивирует предписаниями своей религии. «Первая, нижайшая моя просьба, — пишет он государыне, — представленная о принятии возвратно всевысочайшего Императорского Величества жалованного знака, не причастен я никак сей вине, а винны обряды религии моей, что оной звание имеет Андреевское; знающие, уповаю, в том удостоверить не оставят... До сего времени... за оказанные Вашего Императорского Величества монаршие милости не удостоился по долгу самолично возблагодарить и о внушенных Вашему Величеству, мне неизвестных, прогрешностях просить всемилостивейшего прощения и притом осмелиться трудить, из всеавгустейшего Вашего Величества монаршего благоволения, чтоб я в приличную религии моей сторону к обитанию выехать жить мог». Прикинувшись совсем невинным, Шагин-Гирей высказывает недоумение, за что им недовольна императрица, и сожалеет об утрате ее благоволения к нему. «По воле природности моей утвердительно упомянуто* выехать мне в турецкое государство: таковому всемилостивейшему соизволению хотя долженствую благодарить, что вольность моя сим монаршим благоволением утверждается; но только осмеливаюсь единственно, видя из сего индифферентность Вашего Императорского Величества всемилостивейшего ко мне благоволения, представить мое в том от сего удара соболезнование и печаль... А как Ваше Величество, огорчившись, мне позволяете ехать в Турецкое государство, сии знаки Вашего Императорского Величества с прискорбием ясно вижу... Мне в таком огорченном состоянии в ту сторону ехать, славу и пользу Вашему Императорскому Величеству не предвижу». При всей темноте и сбивчивости перевода просьбы Шагин-Гирея, несомненно в ней то, что императрица огорчена была желанием его отъехать в Турцию, по крайней мере, казалась огорченной, следовательно, не может быть больше и речи о том, что будто бы его русское правительство принуждало к такому отъезду, как утверждают некоторые историки**. Одновременность же просьбы о дозволении отъезда с просьбой о принятии назад ордена, которого сам же хан добивался, ведет к предположению, что возврат ордена Шагин-Гиреем был сделан в угоду туркам, с которыми он был в тайных сношениях и пред которыми подобной выходкой думал зарекомендовать себя истым мусульманином и, может быть, мечтал при их расположении вновь попытать счастья на политическом поприще.

Правду сказать, в Калуге-то житье Шагин-Гирея было не красное. Им, как ненужным человеком, никто уже больше в России не интересовался, и с ним перестали чиниться. Попытка его «завесть дружбу и знакомство» с графом Безбородко, которому он послал в подарок перстень, была истолкована в неблагоприятном для него смысле подкупа влиятельного государственного человека и вызвала неудовольствие императрицы. Родственники его донимали жалобами на свое жалкое положение и вопросами о том, «какой последует конец делам нашим?». Привыкши жить широко, Шагин-Гирей во время пребывания своего в Калуге постоянно нуждался в деньгах, «которые сыскивать должен (был) с крайними процентами и огорчениями», по донесению Кречетникова5. Наконец, ему были причиняемы разные огорчения в частном быту: так, от него взяли пристава Ласкарева и тем повергли его в великое прискорбие, потому что ему не с кем стало «делить время, которое провождал с ним, Ласкаревым, яко сведущим язык татарский». Он был огорчен до крайности и перекопским комендантом, который задержал посланного его в Тамань, отобрал у него и распечатал все имевшиеся при нем письма. Естественно, что Шагин-Гирей, живя в таких совершенно новых для него условиях, истосковался и думал найти себе отраду в эмиграции, на которую и последовало высочайшее разрешение, выраженное в именном указе генерал-поручику Черткову6 от 24 сентября 1784 года «об выпровождении его (Шагин-Гирея) чрез Киев в земли турецкие на пребывание».

Получив известие о разрешении отъезда, Шагин-Гирей сильно закручинился: отчасти это могло быть следствием его разочарования, если он думал этой просьбой обратить на себя внимание Двора; но больше всего причиной его грусти были, кажется, огромные долги, с которыми у него не было средств расплатиться, а также «ожидание отзыва из Константинополя с посланным от него» и «усумнение его, получит ли он желаемый отзыв»: было опасение, что он не будет впущен во владения турецкие. Но разрешение от Блистательной Порты последовало, и 27 января 1787 года Шагин-Гирей, «переехав границу, вступил в область турецкую, расположась начально в лежащей на берегу Днестра деревне Атаках», как доносил об этом коллежский советник Вельяминов, которому поручено было окончательно выпроводить из русских пределов злополучного отставного хана.

Крымские и турецкие историки, уже из одного пренебрежения к личности Шагин-Гирея, не считают нужным распространяться о конечной судьбе его***, кратко заявляя, что он «в 120 году (1787) выехал из гяурских стран и прибыл в богохранимые владения падишахские; там он был сослан и заточен на остров Родос и в шеввале (июль-август) того же года казнен чрез нарочито командированного с этой целью мубашира» («Гюльбюн-и ханан»). Только у Васыф-эфенди есть небольшая заметка насчет удаления Шагин-Гирея из России в Турцию, под 1201 годом (1786—1787): «Вследствие того, что враги веры и Державы — московитяне овладели Крымской областью, они уничтожили и писанный на воде ханский титул Шагин-Гирея, а самого приютили и водворили на житье в одном месте у себя, назначив ему некоторое содержание. В эту-то пору от него и пришли к Порогу Счастья бумаги с его человеком, по имени Ахмед-эфенди. В них заключалась просьба его к Высокой Державе дать ему убежище в своих богохранимых владениях. А человеку его были поверены еще некоторые обстоятельства, относящиеся к тому же письму его, и когда он был спрошен, то открыл следующий секрет: "Крымский генерал, — подтвердил он, — в надежде получить касающийся правительства предлог, в том только и проводит время, что оскорбляет и унижает упомянутого хана, так что теперь пишет ему бумаги, порицая его действия и говоря: "Если ты желаешь порвать связи с пределами России и направить свои вожжи во владения Высокой Державы, то со стороны русских тебе полное на это соизволение". Смекнув, что его хотят извести, он и послал меня сюда с письмом; а сам в ожидании ответа на свои писания, потихоньку отправился прямо в Польшу". Государственные люди собрались несколько раз советоваться по этому делу, и каждый высказывал свое мнение с заключением. Наконец признали за лучшее пригласить хана в богохранимые падишахские владения и водворить его где-нибудь подобно членам его рода. На этом основании тотчас из Счастливого Порога была послана к упомянутому хану бумага, заключающая в себе приглашение, в котором, сообразно требованиям времени и обстоятельств, расточалось столько предупредительностей, долженствовавших вызвать в нем душевное успокоение и примирение. Кроме того, один из капыджи-баши высочайшего двора, Исмаил-ага, назначен был мигмандаром (гостеприимцем), которому было поручено взять хана из Хотина и доставить в Букурешт, а оттуда в Адрианополь; для того же, чтобы заботиться об охране его и оказывать ему всяческий почет и внимание во время дороги, был командирован один из высокопочтенных губернаторов, каушанский комендант Исмаил-паша. На почтовых станциях и местах остановки, приходившихся на пути его следования, были заготовлены необходимые припасы и продовольствие — частью было отправлено натурой, частью же передано деньгами. В эту пору к Счастливому Порогу опять пришло послание вышеупомянутого хана, в котором он высказывает свой страх и опасение вследствие ходящих в народе на его счет разговоров, а также выражает и заявляет он необходимость искать себе безопасного прибежища у Его Величества (султана). Эта его просьба также была принята с благосклонностью и признана уместной, и ему дано было понять, что дело покровительства может осуществиться. Тогда же хотинский комендант и другие лица писали, что мигмандар прибыл в Хотин; что хан с полной безопасностью переправился на хотинскую сторону и остановился в приготовленном для него конаке в Бот-баши».

Пример эмиграции Шагин-Гирея не единственный: переселение в Турцию претендентов на властное положение среди азиатских народцев, ныне подданных России, совершалось даже еще недавно на наших глазах, в лице двух Шамилей — старика-отца7 и старшего сына его Казы-Мухаммеда8. Не религиозное, во всяком случае, тяготение к мусульманской державе увлекло Шагин-Гирея пуститься на последнюю и пагубную для него авантюру, как влекло оно старого фанатика Шамиля, а скорее фальшивый расчет еще играть какую-нибудь политическую роль под сенью оттоманского полумесяца, когда не удалось этого под верховным покровительством и руководством России, как это случилось и с Казы-Мухам-медом. С другой стороны, нет ничего невероятного в том, что Порта отнеслась так снисходительно, даже ласково и предупредительно к ненавистному для нее прежде Шагин-Гирею, как об этом повествует современный историк Васыф-эфенди. Но тем непонятнее становится обстоятельство, что такое расположение, с которым Шагин-Гирей был встречен на османской почве, вскоре сменилось гневом турецкого правительства, покончившего с Шагин-Гиреем, как с каким-нибудь преступником, предав его смертной казни. О причине такой немилости Порты к человеку, утратившему всякое политическое значение, можно только догадываться по некоторым данным, которые находим у одного из позднейших турецких историков, Ата-бея. Надо думать, что Шагин-Гирей, побывавший в Петербурге и все время обращавшийся с русскими людьми образованного класса — генералами, офицерами, дипломатическими резидентами, невольно развил в себе потребность в образованном обществе. Очутившись же на острове Родосе, он, естественно, стосковался и стал искать развлечения в сближении с проживавшими там немногими европейцами, как, например, с членами французского консульства. Сношения его с ними, о которых имеется свидетельство, легко могло возбудить подозрение Порты: она могла усмотреть в этих сношениях, бывших делом простой житейской общительности, какие-нибудь серьезные затеи Шагин-Гирея и поспешила избавиться от него. Варварский же способ расправы, примененный к нему турками, не составлял ничего необыкновенного там, где самый крайний произвол не имел себе ограничений ни в условиях правосудия, ни в чувстве гуманности.

Ата-бей пишет, между прочим, следующее о конечной судьбине Шагин-Гирея: «В 1201 году (1787) он, выйдя из стран российских, бесстыдно прибыл в богохранимое высокое государство и был сослан и заточен на остров Родос. В шеввале того же года (июль-август), когда комендант означенного острова Гази-Хасан-бей, объезжая, по поручению, острова Архипелага, осведомился у родосского наиба9, известного поэта Сюмбуль-заде Вегби-эфенди10, о том, что будет ли Шагин-Гирей казнен по высочайшему фирману, то оказалось, что он, показуя низость своей презренной натуры, в этот раз бежал, чтобы спастись, в родосское консульство французского государства. Упомянутый наиб, узнав об этом, написал в консульство бумагу с просьбой о выдаче его правительству. Но так как нельзя было добиться удовлетворения этой просьбы, то пришлось предпринять какие-нибудь насильственные меры против консульства. Когда там узнали об этом намерении, то и выдали вышеупомянутого эфенди проклятого изменника, который и был казнен. Голова его была отослана в Порту, а гнусный труп его был брошен в один ров, находящийся внутри крепости, и зарыт там».

Ата-бей до того простирает свою ненависть к памяти Шагин-Гирея, что усматривает чуть не чудо в судьбе самой могилы его. Он рассказывает, что во времена султанов Селима III (1789—1807) и Махмуда II (1808—1839) на острове Родосе построены были каменные казармы. Возле одной из них сделаны отхожие места, и вот яма для этих мест совершенно случайно вырыта была как раз там, где было погребено тело Шагин-Гирея. Автор присовокупляет, что в бытность его на острове Родосе по делам службы ему показывали это место некий Хаджи-Хафиз-ага и другие сведущие люди.

Высказав затем мнение, что причиной гибели Крымского ханства были бесконечные кровавые распри, происходившие между членами властвовавшего рода, питавшими друг к другу зависть и ненависть, Ата-бей в заключение приводит касыду11, написанную вышеупомянутым поэтом Сюмбуль-заде Мераши Вегби-эфенди по случаю казни Шагин-Гирея. Эта касыда в 84 стиха носит заглавие «Тайярэ» («Летучая») и построена на сравнении Шагин-Гирея с птицей благодаря лексическому значению его имени — «сокол». Излагая вкратце деяния хана и обстоятельства его казни, Вегби подобрал всевозможные ругательные эпитеты и сравнения для попрания памяти злополучного Шагин-Гирея, вся вина которого заключается лишь в том, что он был последний из царствовавших Гераев и сделался невольным свидетелем и разве только отчасти виновником события, подготовленного целой предыдущей историей и, хотя крайне неприятного для Оттоманской Порты, тем не менее все-таки неотвратимого.

Примечания

*. По правде сказать, это место переведено, как и почти вся просьба Шагин-Гирея, ужасно бестолково, так что настоящий смысл его можно понять лишь из последующего.

**. Например, Цинкейзен.

***. В биографическом очерке жизни Лашкарева сказано, что Шагин-Гирей, испросив позволение отправиться в Турцию, «скончался, едва переехав границу»; но оснований для этого не приводится никаких.

1. Баш-чокадар — чиновник ханского двора, главный придворный посыльный.

2. Яков Иванович Булгаков (1743—1809) — дипломат, чрезвычайный посланник и полномочный министр в Стамбуле в 1781—1789 годах, сыграл выдающуюся роль в присоединении Крыма к России.

3. Сергей Лазаревич Лашкарев (1739—1814) — выдающийся дипломат, генерал-майор. Стоял у истоков создания Азиатского департамента Коллегии иностранных дел России. В 1807 году управлял Молдавией и Валахией.

4. Антон Богданович де Бальмен (1741—1790) — генерал-поручик, командир отдельного Кавказского корпуса; граф.

5. Михаил Никитич Кречетников (1729—1793) — генерал-аншеф, граф; во время пребывания Шагин-Гирея в Калуге был генерал-губернатором территории, объединяющей Калужскую, Тульскую и Рязанскую губернии.

6. Василий Алексеевич Чертков (1726—1793) — генерал-поручик, в 1776—1782 годах губернатор Азовской губернии, в 1782—1787 годах генерал-губернатор Воронежской и Харьковской губерний, в 1788—1793 годах генерал-губернатор Воронежской и Саратовской губерний.

7. Шамиль (1797—1871) — имам Чечни и Дагестана, предводитель кавказских горцев. В 1840-х годах одержал ряд крупных побед над русскими войсками, но позже удача отвернулась от него. В 1859 году был осажден в ауле Гуниб и 26 августа (7 сентября) сдался в плен на почетных условиях. В 1866 году вместе с сыновьями Гази-Мухаммедом и Мухам медом-Шефи принес присягу на верноподданство России. В 1869 году возведен в потомственное дворянство и получил разрешение отправиться в Мекку для паломничества. Умер в Медине, после совершения хаджа.

8. Гази-Мухаммед (1833—1902) — второй сын Шамиля, старший из живых сыновей на момент выезда из России. В августе 1859 года был пленен вместе с отцом в Гунибе. После смерти отца получил разрешение на выезд в Турцию; во время Русско-турецкой войны 1877—1878 годов командовал турецкой дивизией.

9. Наиб — в Османской империи судья шариатского суда.

10. Вехби Сюнбюльзаде (1719—1809) — турецкий поэт; был учителем, судьей, затем послом Османской империи в Иране.

11. Касыда — жанр ближневосточной поэзии. Название происходит от арабского глагольного корня, означающего «направляться к цели» — поэт ставит определенную цель (например, прославление чего-либо или кого-либо) и должен идти к ней, соблюдая ряд правил.

 
 
Яндекс.Метрика © 2019 «Крымовед — путеводитель по Крыму». Главная О проекте Карта сайта Обратная связь