Столица: Симферополь
Крупнейшие города: Севастополь, Симферополь, Керчь, Евпатория, Ялта
Территория: 26,2 тыс. км2
Население: 1 977 000 (2005)
Крымовед
Путеводитель по Крыму
История Крыма
Въезд и транспорт
Курортные регионы
Пляжи Крыма
Аквапарки
Достопримечательности
Крым среди чудес Украины
Крымская кухня
Виноделие Крыма
Крым запечатлённый...
Вебкамеры и панорамы Карты и схемы Библиотека Ссылки
Группа ВКонтакте:

Интересные факты о Крыме:

В Севастополе насчитывается более двух тысяч памятников культуры и истории, включая античные.

Главная страница » Библиотека » В.Д. Смирнов. «Крымское ханство XIII—XV вв.»

II. Возникновение Крымского ханства под властью династии Гераев и утверждение верховенства над ним оттоманской порты

События крымско-татарской истории, достигнув наибольшего интереса в половине XV века, в эпоху образования самостоятельного татарского ханства, независимого от Золотой Орды, не приобретают однако же соответственной этому интересу большей ясности, сравнительно с предыдущим периодом. Здесь нам известны, пожалуй, имена исторических лиц, но некоторые пункты их деятельности и отношения остаются и надолго еще, вероятно, останутся непонятными и не могут быть определены удовлетворительно при тех исторических данных, какие пока доселе имеются. Эта неопределенность, эта неясность, помимо разных других вопросов, прежде всего имеет место в вопросе о личности Хаджи-Герая, считающегося родоначальником целой династии, властвовавшей в Крыму по окончательном выделении этого юрта в особое ханство. Чем более строится ученых догадок в этом пункте генеалогических изысканий, тем становится очевиднее безнадежность достижения вполне удовлетворительных результатов. Эту безнадежность сознавали еще турецкие историки, на которых особенно много ссылаются европейские ученые. Например, Мюведджим-баши, не менее добросовестно, чем г. Говордз, собиравший из всех доступных и недоступных ему источников сведения о предках Крымских ханов, в конце концов отступился от попытки восстановить их истинную генеалогию. Кроме довольно пространного повествования о ханах той Джучидской властительной отрасли, в непосредственной связи с которой должна стоять династия Гераев, мы находим у Мюнедджим-баши еще, так сказать, краткое резюме, в котором он снова возвращается к родословию Крымских ханов. Вот это резюме дословно.

«Крымские ханы. Столица их Бахчэ-сарай, а начало появления их около 830 = 1426—1427 года. Происхождение их из рода Чингизова, из дома Джучиева признается всеми единогласно; но по одним они составляют поколение Урус-хана, а по другим они суть потомки Тохтамыш-хана. Первое более вероятно и ближе к истине. Историк Дженнаби, со слов Хафиз-Мухаммеда Ташкенди, рассказывает вот что. Во время битвы с Идигу-бен-Аланджаком, покорившим джучидские племена, попала стрела в Тохтамышева сына Кадыр-бирды, и он погиб. Тогда с согласия эмиров на его место был посажен брат его Мухаммед-бен-Токтамыш. А этот последний был известен под именем Кючук-Мухаммед-хана. Из его-то поколения и происходят Крымские ханы. Но дештьцы не соглашаются с этим: они говорят, что после Токтамыша Большого был Токта-мыш Малый; после него Улу-Мухаммед-хан, а за ним Кючук-Мухаммед. Дженнаби говорит, что Кючук-Мухаммед и есть тот самый, который, по словам Ташкенди, стал ханом во время идикеевской истории. Он был храбрый человек и богатырь: вел несколько войн против русских (sic) и московов и покорил несколько из них. На его место вступил Хаджи-Герай. Этот был также знатный хан. Есть несколько памятных дел его». Тут конец слов Дженнаби1. Из сказаний Гаффари в «Джиган Ара» явствует следующее. «Впервые избравший столицей Крым был Мухаммед-султан-хан, Бен-Тимур-султав, Бен-Тимур-Кутлук, Бен-Тимур-Мелек, Бен-Урус. В 730 = 1426—1427 г., после того как Борак-хан, бен-Куйруджак-оглан, ибн Урус-хан, был убит, он (Мухаммед) с согласия эмиров воссел на ханский трон, обстроил и поправил город Бахчэ-Сарай, сделав там свое местопребывание, и неоднократно вел войны против неверных. Он возвеличил свои владения, стяжал себе честь и славу и до самой смерти пребывал тверд на своем месте. Затем очевидно еще то, что упомянутый (Мухаммед-хан) и есть предок Крымских ханов, а Хаджи-Герай — сын его, ибо в некоторых историях написано, что Хаджи-Герай быль сын Токтамыш-оглу-Кючук-Мухаммеда. Но, кажется, ошибочно возводить его происхождение к Токтамыш-хану. Согласно господствующему мнению и мы скажем, что когда умер Мухаммед-султан, то на его место сел сын его Хаджи-Герай-бен-Мухаммед-султан, Бен-Тимур-султан, бен-Тимур-Кутлук, бен-Тимур-Мелек, бен-Урус-хан, бен-Чимтай-ибн-Эберзен, бен-Сасы-Бука, бен-Тули, бен-Ордэ, бен-Джучи, бен-Чингиз. Все согласны в том, что этот был предок ханов Крымских. Он же присовокупил в конце своего имени и слово "Герай"; но зачем он присоединил это слово, и отчего это стало после него необходимо и детям его, причина этого нам не известна»2.

Таким образом общепризнанный родоначальник крымской династии Гераев есть Хаджи-Герай. Расходящиеся же мнения восточных писателей о его происхождении задали немалую работу европейским исследователям. Гаммер, истощив все свои усилия разрешить противоречивые данные относительно настоящего отца Хаджи-Герая, в заключение говорит, что «Aus diesen Widerspruchen die Wahrheit zu ermitteln, wird dem kunftigen Geschichtsschreiber der Krimo bliegen»3. Верные этому завещанию Гаммера, последующие историки неоднократно принимались за разрешение той же задачи, но в результате и они все-таки не пошли далее догадок. В.В. Вельяминов-Зернов заявляет: «Чей был сын Хаджи-Гирей, достоверно неизвестно. Во всяком случае, по моему мнению, правы те, которые производят Хаджи-Гирея из одного рода с Тохтамышем»4. Г. Говордз, перебрав соображения своих предшественников по тому же вопросу, делает такое заключение: «При отсутствии положительных доказательств, я решительно склонен заключать, что Хаджи-Герай был, в самом деле, сын Таш-Тимура и племянник Улуг-Мухаммеда»5.

Существует целое предание, которое повторяется всеми турецко-татарскими историками, о происхождении и личности главы династии Гераев. Считаем не лишним привести здесь это предание в простой, но более полной редакции, какую оно имеет в «Краткой Истории» неизвестного автора, ибо и г. Негри, переведший извлечения из этой истории, и профессор Казембек, в предисловии к изданному им тексту «Семи планет», ограничились лишь одним упоминанием об этом предании6, или кратким пересказом его содержания с пропуском некоторых подробностей, не лишенных, на наш взгляд, исторического значения7. Вот что говорится в этом предании.

«Когда Улуг-Мухаммед-хан умер, Крымское ханство досталось Сейид-Ахмед-хану. Новый хан, умертвив дядиных с отцовской стороны сыновей, Гыяс-эд-Дина с братом его Али-беем, вознамерился также извести Хаджи-Герая с племянником Джанай-огланом. Двое последних, узнавши об этом, с одним своим верным слугою бежали. Известившийся о побеге их жестокий хан снарядил погоню за ними. Преследовавшие настигли их на реке Днепре. Те со всем, с лошадьми бросились в реку и поплыли. Преследователи осыпали их с берега дождем стрел, но не попали в них. Конь Джанай-оглана в состоянии был добраться до безопасного берега. А когда Хаджи-Герай с слугой своим при этой перепалке были уже на средине реки, одна стрела угодила в коня его. Хаджи-Герай очутился кругом в воде. В то время верный слуга отдает свою лошадь своему господину, пожертвовав ради него своей жизнью. Он утонул, едва успев ему завещать, сказавши: "Если достигнете счастия, то окажите милость моим детям и родственникам". Царство ему небесное!

Эти два подростка попали в широкую степь, не имея ни друзей, ни приятелей. Опасаясь шпионов врага душ своих, хана, они никому не показывались, ни в чьем жилище не останавливались; трое суток не евши и не спавши скитались они, отпустив поводья. Только повстречались они с одним степняком. На вопрос их: "Кто ты такой?", он отвечал: "Я был раб одного хозяина, но, не вытерпев тиранства его, бежал". Когда он тоже спросил об их обстоятельствах, то они, по смыслу поговорки "И сообщать другому свое положение трудно, и отказать в этом трудно; помочь одержимому такою тяжкою скорбью тоже трудно", соблюдая осторожность, однако же сказали ему следующее: "Мы дети одного хорошего человека в Крыму. Так как по смерти нашего отца некоторые интриганы затеяли козни против Крымского хана, то мы бежали и вот попали в эту чужую степь. Мы не знаем дороги. Если бы ты взялся проводить нас в Хаджи-Тархан, то труд твой не пропал бы даром". — Означенный человек, сказав: "На голове и глазах" (т.е. "с полною готовностью"), покормил царевичей хлебными ошурками, собранными им в грязном мешке его. "Вы отдохните, — сказал он им, — а я постерегу ваших коней". — Они положились на слова этого надувалы. Как только они заснули, этот плут забрал коней, сбрую и вообще все что было при царевичах, и исчез. Когда они, проснувшись, узнали о случившемся, то говоря: "Вот беда-то, вот горе-то!", еще два дня пробродили, голодные, жаждущие, расстроенные, недоумевая, в какую им идти сторону. Джанай-оглан, выбившись из сил, остался на вершине одного холма; а Хаджи-Герай напряг всю свою энергию; проходив еще один день, увидел кибитки степных татар и направился в ту сторону. Когда один встретившийся ему мусульманин спросил Хаджи-Герая о его обстоятельствах, то он сказал: "Мы бедные, несчастные, подвергшиеся бедствиям на сем свете нищие. Отец мой из купцов. Когда мы пребыли в эти места, на нас напали разбойники; отца моего убили, а я кое-как убежал". Упомянутый человек сжалился и проводил его к главе племени Девлет-гэльди-суфи.

Суфи тоже расспросил его и принял его с удовольствием. По прошествии нескольких дней он отпросился у суфи пойти и привести Джанай-оглана, если найдет его. Постранствовал он по степи; но партия купцов взяла с собой Джанай-оглана в Хаджи-Тархан8. Не нашед Джанай-оглава, Хаджи-Герай в отчаянии вернулся в дом Девлет-гэльди-суфи. По смыслу изречения "Венец почести и на голове раба красит его; а кандалы бесчестия и на человеке свободном позорят его", он проводил день, исполняя службу суфи. Хаджи-Герай сам будто бы рассказывал следующее. "Когда, наделавши досыта разных тяжелых работ, мне хотелось бывало соснуть, то я ложился, постлавши вместо тюфяка немного соломы и подложив вместо подушки камень. А если бывало в это время меня застанет хозяйка дома, досужая женщина, то скажет бывало: «Ну ты, парень! Ты, какой-то холуй, рабочий, стыдишься что ли ложиться на голой-то земле? Если будешь спать на мягкой соломе, так ведь испортишь наше добро!" По временам суфи услышит бывало брань ее и, следуя изречению "Не думай о всяком лесе, что он пуст: в нем, может быть, лежит спящий тигр", бывало скажет: "На лице этого молодца есть знак счастья. Может быть, этот молодец когда-нибудь достигнет благополучия, и тогда ты будешь раскаиваться!" Сколько он ни вразумлял эту старую ведьму, сколько ни унимал ее, никакого не было толку: она не отставала от всегдашней своей ядовитой ругани и язвительных укоров".

Как бы то ни было, но в таком положении он прожил около шести лет. Затем могущественнейший из эмиров того времени и сторонник Сейид-Ахмед-хана Кункрат-Хайдэр-мурза умер; тогда престиж перешел к Ширин-Тэгенэ-мурзе. А так как у этого Тэгенэ-мурзы была вражда к Сейид-Ахмед-хану, то он, чтобы, найдя одного из двух пропавших ханы-чей, поставить его ханом, стал делать розыски и расспросы. Один разумный человек из подданных Гыяс-эд-Дина, отца Хаджи-Герая, знавший о Хаджи-Герае, известил Тэгенэ-мурзу. Тэгэнэ-мурза тотчас же отправил упомянутого человека с подводой к Хаджи-Гераю. Хаджи-Герай немедленно по прибытии вошел в общество Тэгенэ-мурзы. Все мурзы, присягнув ему, сделали его ханом. Затем, когда оба хана вступили друг с другом в бой, Хаджи-Герай-хан одолел, а Сейид-Ахмед-хан, будучи побежден, бежал на Волгу. Когда весть об этом дошла до слуха Джанай-оглана, то он немедленно прибыл к державному трону Хаджи-Герая и удостоился разных милостей. Доселе повелевающие в Крымской стороне Чингизиды суть из потомков того Хаджи-Герая.

Во время царствования деда Хаджи-Герая, Таш-Тимура, он по их обычаю поручил воспитание сына своего Гыяс-эд-Дина одному из своих ветеранов, главе племени Герай, по имени Девлет-гэльди, и упомянутого суфи сделал дядькой в смысле атабека. Добродетельный суфи отправился в хаддж (на богомолье в Мекку). Так как возвращение его совпало с рождением Хаджи-Герая, то отец последнего Гыяс-эд-Дин, в память паломничества своего аталыка и в честь его племени, нарек сына Хаджи-Гераем. Когда со временем Хаджи-Герай сделался ханом Крымским, добродетельный старец суфи был еще в живых. Хаджи-Герай-хан, желая почтить его воспитательские достоинства, сказал ему: "На какую бы ты милость рассчитывал от нас?" Но так как добродетельный суфи был человек неискательный, то он ради доброй памяти попросил хана присовокупить имя его племени "Герай" к именам происходящих из ханского рода султанов. Хан согласился на его просьбу, и до сего времени следовали этому обычаю»9.

Сличая вышеприведенное предание о начале политического поприща Хаджи-Герая с историческими свидетельствами о том же предмете, мы находим, что они в главных чертах согласны между собою и, следовательно, происходят из одного и того же источника, имея в своем основании действительные факты. Не случайно же, в самом деле, в тех и других обращается внимание на какую-то особенность происхождения имени Хаджи-Герая, хотя дается различное толкование этой особенности; не случайно же в них первоначальное возвышение Хаджи-Герая ставится в связь с недовольством татарских вельмож на своих прежних ханов, причем главная роль, и в предании, и в исторических памятниках, приписывается одному исторически известному лицу, а именно Ширинскому бею Тэгенэ, выступившему противником партии Хайдэр-мурзы Кункратского. Разногласие предания с показаниями историков, и этих последних между собой, касается только некоторых частностей, но в этом отношении историческая требовательность может не настаивать на окончательном примирении всех существующих разноречий: достаточно только сгладить их, выровнять, взаимно контролируя и пополняя одни данные другими.

Предание, например, умалчивает о родине Хаджи-Герая, а по свидетельству Михалона Литвина, он родился в Троках10. Сестренцевич-Богуш к этому присовокупляет, что «Хаджи был воспитан в ссылке, в нищете; находился в опасности и без подпоры; однако снискал себе пособия, и его добродетели и бодрость духа доставили ему почтение князя Витольда»11.

Относительно того, чей был сын Хаджи-Герай, существует столько же различных мнений, сколько отдельных памятников: ему в отцы дают и Токтамыша, и Мухаммеда, и Даулет-бирды, и Таш-Тимура, и Гыяс-эд-Дина. Из всех этих указаний наибольшую вероятность имеют два последних, по которым Хаджи-Герай или сын Таш-Тимура, или внук его, по отцу Гыяс-эд-Дину. Но, кажется, основательнее будет допустить первую версию — что Хаджи-Герай был сын Таш-Тимура, ибо она поддерживается свидетельствами восточных историков, которые передаются Ланглесом и отличаются в этом случае большей сравнительно с другими источниками последовательностью и устойчивостью. По сказаниям этих историков, у Токтамыша был близкий родственник, богатый стадами татарин, Хасан Джефаи, имевший двух сыновей, Улу-Мухаммеда и Таш-Тимура12; а у этого, последнего, в свою очередь, тоже было два сына — Хаджи, впоследствии прозывавшийся Герай, родоначальник династии Гераев, и Джан, которых, когда они были еще детьми, намеревался истребить Кадыр-бирды-хан, опасаясь быть свергнутым ими с трона13. В Джане весьма нетрудно усмотреть Джаная, который в предании делит плачевную участь с Хаджи-Гераем во время их бегства; но только там он назван не братом Хаджи-Герая, а как будто его племянником, если родственный термин грамматически относить к возле него стоящему имени «Хаджи-Герай», а не к упоминаемому немного выше в том же предложении Сейид-Ахмед-хану.

Что касается до некоего Гыяс-эд-Дина, составляющего посредствующее родословное звено между Таш-Тимуром и Хаджи-Гераем, то указания на него как на отца Хаджи-Герая мы находим в таких памятниках, которые, по всей видимости, основываются на авторитете Абуль-Гази, откровенно признавшегося в плохом своем знакомстве с историей Крыма, вследствие отдаленности этого края.

Затем, в числе многих авантюристов, игравших троном Золотой Орды во время происходившей там общей сумятицы, мы не встречаем Гыяс-эд-Дина в других источниках, кроме тех, которыми пользовался Ланглее. Но герой его источников, Гыяс-эд-Дин, не мог быть отцом Хаджи-Герая, потому что он вел борьбу за власть с Улу-Мухаммедом и, одержав над ним верх, был признан ханом Орды в 840 = 1436—1437 году, а потом уже через полтора года умер14. Между тем, по единогласному свидетельству всех источников, Хаджи-Герай остался десятилетним сиротой после отца, убитого его ненавистником Сейид-Ахмед-ханом, что должно было случиться гораздо раньше 1436—1437 года, ибо еще в 1434 году сам Хаджи-Герай храбро сражался с генуэзцами, разбив генуэзского полководца Карла Ломеллино при Солхате.

Далее, в тех памятниках, где Гыяс-эд-Дин признается отцом Хаджи-Герая, сам он считается сыном Таш-Тимура, а между тем историки, сказания которых воспроизведены Ланглесом, говорят про него, что он был сын Шади-бек-хана15.

В пользу того мнения, что Хаджи-Герай был сын Таш-Тимура, говорят еще всегдашние тесные отношения Хаджи-Герая к Литве и к ее великим князьям. Это как нельзя более согласуется с прежде высказанным у нас мнением, что и отец его, Таш-Тимур, потеряв власть в Крыму и удалившись в чужие края искать себе пристанища, обрел его себе именно в Литве у Витовта, который, по свидетельству польских историков, помогал и Хаджи-Гераю в первых его попытках к достижению ханской власти в татарских землях.

При такой неясности родословия основателя целой династии, мы позволяем себе высказать следующее предположение: уж не было ли наречение отца Хаджи-Герая Гыяс-эд-Дином в последующих сказаниях, исторических и народных, плодом какого-либо недоразумения, порожденного той случайностью, что это имя издавна было в большом употреблении, как нарицательное имя существительное в качестве дополнительного, высокопарного эпитета при собственных именах татарских ханов, как это мы видим на многочисленных монетах этих ханов, начиная с Токтогу-хана до Токтамыша и Таш-Тимура включительно16. На некоторых монетах встречаются разом три имени — Таш-Тимура, Гыяс-эд-Дина и Токтамыша, и опять второе из них является лишь в служебном значении эпитета к имени Токтамыша17. Мы не думаем утверждать, что мусульманские составители родословной Крымских ханов руководствовались соображениями науки нумизматики18, но нет ничего невозможного в том, что на позднейших досужих пересказчиков родословия Хаджи-Герая могло повлиять нахождение имени Гыяс-эд-Дина на монетах рядом с именем Токтамыша и даже Таш-Тимура. Оно могло дать им повод превратить этот нарицательный титул в собственное имя какого-то неизвестного человека, родственника знаменитого Токтамыша, и назвать его отцом Хаджи-Герая, который также ознаменовал себя основанием целой династии, но происхождение которого осталось для последующих поколений покрыто мраком неизвестности.

Трудно также сказать что-либо решительное и насчет того, кто был преследователем малолетнего Хаджи-Герая, принужденного спасаться, живя долгое время в неизвестности и скрываясь от врагов своих. В источниках Ланглеса роль преследователя приписывается Кадыр-бирды-хану, властвовавшему некоторое время и в Крыму19 и погибшему потом одновременно с врагом дома Токтамышева, Идики; в предании же преследователем выставляется некий Сейид-Ахмед-хан. Но свидетельство предания компрометируется тут явным анахронизмом — что будто бы преследование Хаджи-Герая имело место уже по смерти Улу-Мухаммеда, что положительно неверно. Если же согласиться с преданием, то всего более подозрение в роли преследователя падает на того Сейид-Ахмеда, который впоследствии был разбит Хаджи-Гераем, бежал в Литву, был там схвачен, заключен под стражу, по-видимому в угоду врагу своему Хаджи-Гераю, и умер пленником в Ковно20. Но что-то сомнительно, чтобы Хаджи-Герай удовольствовался такой сравнительно еще благополучной участью своего смертельного врага — убийцы его отца и злоумышленника против его собственной жизни. Имея близкие связи с литовскими князьями, он бы, вероятно, добился более чувствительного возмездия Сейид-Ахмеду, если бы он был для него тем, чем он представляется в предании. Поэтому нельзя отказать в известном правдоподобии свидетельству источников Ланглеса, что Хаджи-Герая хотел погубить Кадыр-бирды-хан, сын Токтамыша: родственные узы не были тогда помехой для кровопролития, которое являлось единственным средством обеспечения успеха искателям ханской власти, часто не по праву домогавшимся ее.

Теперь обращаемся к самому имени Хаджи-Герая. Сестренцевич-Богуш, на основании имевшихся у него под руками источников, утвердительно говорит, что обе составные части сложного имени родоначальника Герайской династии суть только добавочные прозвища, из коих первое, «Хаджи», дается обыкновенно у мусульман лицам, совершившим благочестивое путешествие в Мекку или оказавшим иные какие-либо богоугодные подвиги: второе же — «Герай» принято Хаджи-Гераем из чувства благодарности к человеку, оказавшему ему покровительство в то время, как он подвергался гонениям со стороны врагов своего рода. Сестренцевич-Богуш не говорит, какое же было настоящее имя Хаджи-Герая, но сам нередко в других местах своей истории называет его «Хаджи-Девлет-Герай» и даже просто «Девлет»21. И Стрыйковский также упоминает какого-то Dewletkiereja, которого Витольд даровал Перекопским татарам, в ханы, разумеется22. За какой подвиг благочестия Хаджи-Герай получил первое из своих званий, Богуш ничего не говорит; а Герай, спасший жизнь Хаджи-Гераю, был, говорит он, один крестьянин в Литве23. Г. Хартахай в упоминавшейся выше статье, повторяя сказания Сестренцевича-Богуша о первоначальной судьбе Хаджи-Герая, присовокупляет от себя следующее замечание: «Сам Девлет, как набожный человек, по преданию, ездил в Мекку к гробу Магомета, за что и назван хаджи, т.е. паломник. Это прозвище многие, или почти все писатели, принимают за имя»24.

Не отвергая действительного существования самого предания, мы однако же не можем не выразить крайнего сожаления о том, что г. Хартахай не указал источника, откуда он почерпнул это в высшей степени интересное предание. Во всяком случае ничего подобного нет в том предании, которое приведено нами выше. Там также имя Хаджи-Герая объясняется случайностью, или, правильнее сказать, двумя случайностями, притом еще разделенными большим промежутком времени. Имя «Хаджи», по этому преданию, дано отцом Хаджи-Герая при его рождении в честь своего воспитателя, аталыка, вернувшегося в ту пору из путешествия в Мекку, а прозвище «Герай» добровольно принято самим Хаджи-Гераем в память одного татарского племени того же имени, из которого происходил воспитатель его отца и нечаянный благодетель его самого во время его приключений. Замечательно однако же, что и в предании мы встречаемся с именем Девлет: благочестивый аталык назывался «Девлет-гэльди», что значит: «Счастье пришло» — «Добро пожаловать!»

Г. Гаммер, отрицая всякую правдоподобность предания о происхождении имени Хаджи-Герая, ссылается на то, что во всех известных перечнях тюркских племен не оказывается ни одного племени под таким именем (т.е. «Герай)»25. Неизвестно, что г. Гаммер разумел под «всеми известными перечнями» — allen bekannten Verzeichnissen — одно только можно сказать, что если не совсем тождественное с именем «Герай», то все же несколько близкое к нему встречается еще у Рашид-эд-Дина название одного тюркского племени «кераит»26. Но чтобы признать генетическую связь между обоими именами, пришлось бы допустить сокращение вышеприведенной формы старинного собственного имени, которое однако же, кажется, продолжает существовать и доныне где-то в степях Средней Азии. Мы не знаем также, имел ли в виду г. Гаммер сочинение Бекаттини «Storia della Crimea Piccola Tartaria. Venezia. 1685», и известный атлас Польши и Южной России Риччи Цаннони, напечатанный в 1772 году; но только и на карте, приложенной к книжке Бекаттини, и на карте № 24 атласа Цаннони, в низовьях реки Днепра, ближе к Перекопу, нанесено прямо-напрямо кочевье племени Хаджи-Герай: Kabil. Hadgi Kerai. Не сами же эти ученые придумали такое племя, когда бы его не существовало в действительности. Любопытно еще то, что название племени и тут является в составном виде. Но чтобы с уверенностью сказать, что родоначальник династии Крымских ханов принял почему-либо имя вышеозначенного племени, следует сперва с точностью определить, сколь древне это племя. Такая осторожность внушается тем явлением в истории тюркских народов, что иногда племена принимают и носят имена каких-либо замечательных лиц, более всего, конечно, храбрых предводителей. Чтобы не ходить далеко за примером, укажем на знакомых нам современных турков османских: они величают себя «османлы» по имени своего первого, так сказать официально признанного, эмира Османа. Подобным же образом, когда и Золотая Орда стала падать и дробиться, татарские группы, подвластные тому или другому потомку Чингизову, нередко носили имена своих главарей: так в наших летописях встречаются «Татарове Седи-Ахметевы»27. По поводу вторжения турок в Крым в летописи говорится, что они «Азигирееву орду, Крым и Перекоп осадиша дань давати»28. На этом основании вернее, кажется, будет предполагать, что не Хаджи-Герай получил свое имя от какого-то татарского племени, а, напротив, некоторая толпа татар, отделившись в тогдашнее смутное время от главной массы татарского населения некогда обширной, но уже начавшей распадаться Золотоордынской монархии, под начальством Хаджи-Герая приняла имя этого своего предводителя и продолжала потом называться «Хаджи-Гераевой ордой» даже после того, как власть Хаджи-Герая распространилась почти на весь Крым; а досужее воображение позднейших поколений создало по этому поводу целую легенду, переиначив в ней историческую истину.

С другой стороны, и в подробностях, которыми обставлено происхождение имени Хаджи-Герая в предании, нет ничего невероятного. Едва ли надо доказывать, сколь высоким уважением и значением пользовалось у тюркских народов звание аталыка; в свое время кавказское племя бесленей считало как бы своим монопольным правом воспитательство детей Крымских ханов. Наречение имени новорожденному царевичу в честь какого-нибудь достопамятного лица или события также имеет примеры в истории Крымских ханов: Сафа-Герай, например, был назван так в память отца своего29. Про Каплан-Герая рассказывается, что он родился тогда, когда отец его, знаменитый Селим-Герай, после первой отставки отправлен был на жительство на остров Родос. В то время, как малютка впервые увидел свет, у острова бросила якорь оттоманская флотилия под командой адмирала Каплан Мустафа-паши, и вот в память такого события, замечательного в однообразной жизни скучавших на уединенном острове заточеников, ханский ребенок был наречен Капланом30. Возвращение из хаджа какого-нибудь уважаемого паломника могло составить не меньшее торжество в ханском доме, чем привал турецкой эскадры, и это событие также могло быть почтено в ханской семье наречением имени новорожденного младенца «Хаджи». Но дело в том, что наречение известного нам исторического лица, по преданию, произошло в два приема и связывается непременно с каким-то временным скрывательством Хаджи-Герая, с безвестным исчезновением его на более или менее продолжительный срок.

Историки также положительно свидетельствуют о двукратном по меньшей мере появлении Хаджи-Герая на политическом поприще. По исследованиям Сестренцевича-Богуша, он впервые выступил претендентом на ханство около 1428 года. Во время происшедшей тогда смуты и многоцарствия во всех концах Кыпчакской империи, когда в ней властвовало три государя зараз, и когда каждая область избрала себе особого государя, Хаджи-Герай, «будучи слаб для сопротивления сему возмущению, удалился к Витольду, возведшему его на престол Таврийский»31. Затем Сестренцевич-Богуш говорит, что Хаджи-Герай, поддержанный преемниками умершего в 1430 году Витовта, Владиславом и Казимиром Ягайловичами, снова воспользовался каким-то удобным случаем к объявлению себя независимым. Он напал в то же время на генуэзцев, союзников Кипчака, победил их в сражении и даже, будто бы, отнял у них город Кафу32. Как все это произошло, Сестренцевич не объясняет с точностью, а главное — не означает времени, когда это произошло. По всем данным, тут надо разуметь поражение, нанесенное Хаджи-Гераем близ Солхата генуэзскому военачальнику Карлу Ломеллино, явившемуся защищать Кафу от нападений Хаджи-Герая, что случилось, как мы видели, в 1434 году. Что после этого Кафе стало еще жутче от досадного Хаджи-Герая, наложившего на нее тяжкую дань, это верно; но чтобы он хотя временно завладевал самою Кафою, об этом из других достоверных источников ничего не известно. Да и сам С.-Богуш замечает, что «история не повествует, как генуэзцы взяли обратно Кафу»; но, говорит он, видно, что прошло 5 лет, в течение коих, кажется, Хаджи-Герай укрывался у польского короля Казимира; что по нисшествии с престола, когда похититель (?) умер, Хаджи-Герай был возведен на оный в 1443 году крымскими татарами, и что возведение его было совершено торжественным образом в Вильне, откуда он отправился с великой свитой в Крым33.

Пятилетнее скитание Хаджи-Герая Сестренцевич-Богуш считает с 1437 года; но не дает точных указаний источников, откуда он взял подобные сведения. Известие же о вторичном призвании Хаджи-Герая в 1443 году татарами крымскими находим у Стрыйковского. «Того же года (т.е. 1443), — читаем мы в его хронике, — татаре перекопские, барынские и ширинские (Bokrinowscy i Syrinowscy), у которых царь умер без потомства, прислали к Казимиру, великому князю литовскому, с просьбой дать им на царство Хаджи-Герая (Aczkiereja), который, бежав из Орды, в то время проживал в Литве, где он владел для прокормления городом Лидой по милости панов литовских. Поэтому Казимир в назначенный день в Вильне, в приготовленном замке возвел с литовскими панами того Хаджи-Герая на царство татарское и послал его в Перекопскую орду с маршалком Радзивилом, который смело посадил его там на трон отцовский»34.

Таким образом, из совокупности данных, находящихся у историков литовско-польских, выходит, что Хаджи-Герай, родившись в Литве и выросши где-то в неизвестности, в первый раз с помощью Витовта выступил претендентом на ханскую власть в Орде в 1428 году, но, потерпев неудачу, принужден был опять вернуться назад к своему патрону. Затем в какое-то, с точностью не указываемое, время он снова, уже по смерти Витовта, является во главе сильной татарской орды, оказывая военную помощь Владиславу и Казимиру Ягайловичам. В этот темный в хронологическом отношении период он теснит в Крыму генуэзцев и даже будто бы овладевает самой Кафой; но каким-то образом генуэзцы опять отнимают у него город, и Хаджи-Герай почему-то принужден был укрываться у польского короля Казимира. Это вторичное удаление Хаджи-Герая будто бы произошло в 1437 году и продолжалось до 1443 года, когда он был возведен крымскими татарами на ханство по смерти их хана, не оставившего по себе потомства.

Некоторая сбивчивость сведений польских историков в изложении фактов жизни и деятельности Хаджи-Герая до вторичного и окончательного его водворения в Крыму позволяет нам думать, что они, вероятно, сбились в хронологии, и сделать небольшую поправку в этой последней. Если даты 1437 и 1443 годов подвинуть на 10 лет назад, то сведения Стрыйковского и ссылающегося на него Сестренцевича-Богуша станут в довольно близкое соответствие с тем, что нам известно про Хаджи-Герая из других источников. Сам же Сестренцевич один раз определяет время первого царствования Хаджи-Герая приблизительно в 1428 году; а затем нам известно, что в 1434 г. Хаджи-Герай разбил Карла Ломеллино, сделав удачную вылазку из Солхата. Последний военный подвиг он, вероятно, совершил уже после вторичного призвания его татарскими мурзами в предыдущем 1433 году. Но отчего же могло случиться, что ни русские, ни арабские источники ни слова ни говорят о первом царствовании такого замечательного впоследствии человека, как Хаджи-Герай, а только называют трех соперников, тягавшихся из-за власти приблизительно около того же времени — Мухаммеда, Борака и Даулет-бирды? На этот вопрос мы берем смелость отвечать предположением, что Даулет-бирды есть одно и то же лицо с Хаджи-Гераем, и вот на каких основаниях.

Во-первых, существование целого предания о происхождении имени Хаджи-Герая показывает, что в этом имени заключалось нечто особенное, знаменательное по отношению к его личности, тем более что обе составные части этого имени еще встречаются и раньше, являясь порознь, в качестве собственных имен разных лиц, упоминаемых в старинных памятниках35. Так, в числе убитых в Куликовском сражении с татарской стороны значится Хазибей = Хаджи-бей36; а в русском лагере, по сказанию о Мамаевом побоище, находился некий Фома Хаберцеев, или, в других вариантах, Халцибеев, Хацибеев и Кацибей37, т.е. опять-таки Хаджи-бей. Во времена Мамая в Астрахани властвовал Хаджи-Черкес38. Равным образом еще арабские историки упоминают в числе татарских вельмож, прибывших в Египет в 1263 году, некоего Герая39. В 1321 году в Египет явились послы от Узбек-хана, и один из них также назывался Герай40. Не говоря уже о более поздних источниках, каковы наши грамоты конца XV века, где имя Кирей зачастую попадается не только в приложении к именам членов ханской династии в Крыму, а особо, в качестве имен простых людей, каковы, например, Кирей-Сиит41, или Китай-Кирей42, или даже просто Кирей43. Следовательно, сами по себе эти имена — Хаджи и Герай, порознь или вместе взятые, ничего не представляют необыкновенного: они являются знаменательными и достопримечательными для известного исторического лица, лишь по отношению к какому-то особенному обстоятельству в судьбе Хаджи-Герая. Обстоятельство это, по всему вероятию, заключалось в том, что Хаджи-Герай был двуименный, и что другое его имя было Даулет-бирды, как оно и является на монетах. Доказательством этого, по нашему мнению, служит то, что в предании благодетель бедовавшего Хаджи-Герая, захотевшего в дни благополучия принять имя своего благодетеля, тоже зовется Даулет-гэлъды. Польские историки не зря же, а по каким-нибудь основаниям, прямо называют его Девлетом. Стрыйковский даже упоминает о каком-то Девлет-Кирее, как посажение Витовтовом на Крымском ханстве. По древней русской Родословной царей Крымских и Казанских Даулет-бирды считается отцом Хаджи-Герая44, следовательно ставится ею в самое тесное с ним соотношение, и про этого Даулет-бирды та же Родословная говорит, что он жил в Литве у Витовта45, что как нельзя более идет к личности Хаджи-Герая, пользовавшегося лаской и покровительством великих князей литовских. Из этого с несомненностью явствует, что составители Родословной два имени одного и того же лица превратили, по недоразумению, в два отдельных человека.

Во-вторых, предполагаемая нами двуименность Хаджи-Герая не составляет какого-либо небывалого, исключительного явления в татарской истории. Татарские ханы, со времени принятия монголо-татарами ислама, всегда имели обыкновение носить два имени — одно национальное, другое мусульманское. Обычай этот ставил в затруднение уже арабских писателей, интересовавшихся знать, кто были правителями в Дешти-Кыпчаке. Так, Элькалькашанди, по поводу переписки египетских султанов с династией Берковичей, говорит следующее: «Выше уже было упомянуто, кто в этом царстве правил после Узбека. Между ними (этими правителями) нет такого, имя которому Мухаммед. В упомянутом 776 = 1374—1375 году в этом царстве правил уже человек по имени Урус... Может быть, Мухаммед имя его, а Урус прозвище его, как это было с Хода-бендой, отцом Абу-Саида, из царей Ирана, называвшимся Мухаммедом и прозванным Хода-бендой»46. Пример подобной двуименности одного и того же лица мы встречаем и у крымских историков. Когда умер Хаджи-Герай, то он был погребен, по их словам, в усыпальнице, выстроенной им для себя в Салачикском квартале Бакчэ-Сарая, который, будучи основан одним из предков его, Мухаммед-ханом Худа-бирды, избран им в свои столицы47. Г. Негри, передавая вышеприведенное место «Краткой Истории», называет этого Мухаммеда «дедом Хаджи-Герая», держась буквального смысла слова48, но оно совершенно не согласно ни с одной генеалогией Хаджи-Герая. Если же игнорировать родословные отношения этого Мухаммеда, то можно полагать, что он одно и то же лицо с тем Мухаммедом, которого, по словам Стрыйковского, Витовт «посадил на царство Киркелъское»49: владеть Кыркором, или Чуфут-Калэ, и не иметь никаких отношений к Бакчэ-Сараю едва ли было в те поры мыслимо. Но если нельзя с точностью указать, какому Мухаммеду принадлежало прозвище «Худа-бирды», то несомненно, что это прозвище, дошедшее каким-то путем до сведения крымских историков, не их собственная выдумка, так как оно находит себе оправдание в других источниках. В наших летописях есть упоминание об одном татарском хане по имени Куйдадате: «В лето 6932 (т. е в 1423—1424 г.), — читаем мы, — Царь Куидадат поиде ратию к Одоеву на князя Юриа на Романовича. И слышав то князь велики Витофт, и посла на Москву к зятю своему к великому князю Василию Дмитриевичу, чтобы послал помочь на царя, а сам послал князя Андрея Михаиловича и др... Они же шедше с князем Юрием, царя Куидадата и силу его пресекли, а сам царь убежал, а царици поймали, одну послали в Литву к Витофту, а другую на Москву к великому князю»50. Имя Куидадат, очевидно, есть русское искажение настоящего мусульманского Худай-дад. Первая его половина, Худай — «Бог», употребительна и у татар, а вторая, дад — «дал», есть слово персидское, однозначащее с татарским бирды — так что и Худай-дад и Худай-бирды значит: «Бог-дал», т.е. в переводе на наше именословие, это будет: «Феодор», «Богдан».

Так как вслед за рассказом о набеге неизвестного царя Куйдадата в наших летописях идут уже упоминания о царе Махмете, то, судя по всем данным, можно полагать, что прозвище Худайдад, или, что то же, Худай-бирды носил Улу-Мухаммед51. Его-то, должно быть, и посадил сперва Витовт на «царство Киркьельское» в Крыму. Но когда честолюбие или хищничество увлекло его так далеко, что он простер свои набеги на владения самого Витовта, то этот последний противопоставил ему другого, бывшего у него в запасе, кандидата на ханскую власть, Хаджи-Герая, который под именем Даулет-бирды, как доподлинно известно, соперничал с Улу-Мухаммедом. Во всяком случае ошибочно мнение Гаммера, что будто Кепек-хан, как читает его имя на монетах г. Савельев, есть тот самый, которого будто бы «русские летописи называют Куидат»52.

ибо форма Куйдат есть только вариант более полной формы Куйдадат и явилась, без сомнения, вследствие оплошности переписчика, помимо того что между формой Куйдат и формой Kibak, или Kuibak, вообще-то не заметно большого сходства.

Доказанный нами факт двуименности татарских ханов наводит нас, по пути, на такое предположение: не в этом ли обстоятельстве, между прочим, следует искать объяснения появления в исторических памятниках такого несметного количества ханов в смутную эпоху перед падением Золотой Орды, что относительно некоторых из них нет никакой возможности точно определить ни места, ни времени, где и когда они властвовали. Таков, например, хан Гыяс-эд-Дин, о подвигах которого довольно много повествуется теми восточными историками, сказания которых передает Ланглее, и о котором совсем не упоминается в других источниках. Положим, что словосочетание «Гыяс-эд-Дин» часто встречается и в одиночку в качестве собственного имени, но еще чаще, как мы видели53, оно является лишь добавочным прозвищем, или просто только почетным титулом. Невольно возникает сомнение в полной достоверности имени лица, названного у вышеупомянутых историков Гыяс-эд-Дином: может быть, это имя представляет лишь добавочную часть составного имени, другая половина которого была пропущена самими же историками, или игнорирована пересказчиком их повествований, г. Ланглесом. Так оно могло случиться и с другими, в особенности позднейшими, бытописателями, сохранившими кое-какие сведения о последних временах Золотой Орды, которая после целого ряда смут и междоусобий, происходивших в ней, прекратила свое существование, раздробившись на отдельные ханства.

На основании вышеизложенных соображений мы заключаем, что настоящее имя Хаджи-Герая было Даулет-бирды, а Хаджи-Герай было его второе имя, или прозвище. Если верить настоятельным свидетельствам всех источников о том, что Хаджи-Герай неоднократно пытался овладеть ханским троном и после первой неудачной своей попытки должен был совершенно стушеваться, то надо думать, что, будучи вторично призван крымскими мурзами властвовать в Крыму, он стал известен более под вторым своим именем, чему он мог сам же способствовать, начавши бить теперь монету с этим именем, а не с первым, не оправдавшим своего лексического значения, указывающего на «счастие». Этому же обстоятельству следует приписать и чрезвычайное сходство типа монет генуэзского чекана, носящих оба имени бившего их хана.

Допустив нашу гипотезу, можно будет принять такую систему в распределении монет с именами «Даулет-бирды» и «Хадж-Герай» по времени предполагаемого их появления. Старейшие из них должны быть с именем Даулет-бирды и с общекыпчацкой тамгой, чеканенные в Хаджи-Тархане54. Они были выбиты еще в то время, когда Даулет-бирды, соперничая с Улу-Мухаммедом и Бораком, мечтал утвердиться на троне Золотой Орды. За ними должны были следовать монеты того же имени, и также с общекыпчацкой тамгой, но уже чеканенные в Крыму генуэзцами и появившиеся, надо полагать, тогда, когда Даулет-бирды фактически властвовал только в Крыму, но употреблением общетатарской тамги на своей монете давал знать, что он еще не вовсе отказался от претензии на ханское звание в Большой Орде, а не в одном только Крымском ее уделе55. К третьей категории надо отнести монеты крымско-генуэзского же чекана, уже с именем на них Хаджи-хана, но все еще пока с общекыпчацкой тамгой56. Они, вероятно, выбиты во вторичное властвование этого хана, до того момента, пока окончательно не выяснились обстоятельства, убедившие его в необходимости сосредоточить свои силы на удержании власти в одном Крыму, на правах отдельного и независимого от Золотой Орды государства, и употребить их на упрочение этой власти за своим домом. Этот последний момент в политических домогательствах родоначальника Герайской династии ознаменовался выпуском монеты с специальной тамгой, которая с тех пор сделалась государственным гербом Крымских ханов. Монеты этой категории представляют два разных типа, с их подразделениями, которые мы бы разместили в такой последовательности. Монеты первого типа безымянные и только с герайской тамгой на одной стороне; на другой же их стороне находится или всадник, изображающий св. Георгия57, или портал с генуэзской легендой58. Монеты второго типа на одной стороне имеют портал и генуэзскую легенду, а на другой — герайскую тамгу, окруженную татарской легендой. В татарской легенде на некоторых монетах имя Хаджи-Герая изображено в краткой форме: «Хаджи-хан»59, а на иных в полной форме: «Хаджи-Герай-хан»60.

За всем тем, однако же, остается неясным, почему имя Герай сделалось фамильным добавочным прозвищем потомков Хаджи-Герая. Сам он, по-видимому, не имел в виду такого установления, хотя оно и приписывается ему народным преданием, ибо из восьми, а по иным свидетельствам — из двенадцати сыновей Хаджи-Герая один только Менглы носил этот придаток к своему имени, так что уже дети Менглы-Герая и последующие его потомки являются с вышеприведенным добавочным прозвищем. Турецкие историки, как мы видели, прямо отказываются объяснить причину такого, все же замечательного в своем роде, исторического факта. Тщетно было бы искать этого объяснения и в этимологическом значении имени Герай. Категорическое замечание г. Малиновского, или редакции, печатавшей труд его, что будто «название Гирей... значит на татарском языке "пастух"»61, совершенно не основательно: в татарском языке нет такого слова с подобным значением, а источника, откуда г. Малиновский почерпнул свое толкование имени Герай, он не указывает.

Гаммер, ссылаясь на словарь Фергенги-Шуъури, утверждает, что Герай значит то же, что Хосроу, Кэй, Хакан, Фараон, Цезарь, Султан, т.е. попросту сказать — означает титул62. Но это — не объяснение, а простое сопоставление, и ничего не прибавляет к раскрытию основания, почему имя Герай получило такое важное значение. Из существующих лексиконов турецкого языка толкование слова находится только в словаре Ахмед-Вефык-паши. На странице 1043 этого словаря читаем следующее: «Герай, имя существительное, с кесрою, в монгольском же с двумя фатхами (выговаривается). Оно имеет смысл слов: "правильный, достойный, подобающий, истиннейший" и есть имя господствовавшей в Крыму династии Менглы-Герая, из рода Чингизова».

Это объяснение Ахмед-Вефыка есть также только предположительное его соображение, ибо оно не основано у него ни на каком этимологическом словопроизводстве. Оно замечательно лишь в том отношении, что автор его считает начало династии Гераев с Менглы-Герая, а не с его отца Хаджи-Герая. Такое воззрение, впрочем, встречается не у одного Ахмед-Вефыка. В основании его, надо думать, лежит тот же факт, который имеет соответствующее себе аналогическое явление в истории турецкой. Мы знаем, что главой племени, ставшего ядром разросшейся потом целой империи Оттоманской, был Эр-Тогруль, отец Османа, а между тем целая династия носит имя второго из них, а не первого. Поэтому, стало быть, остается теперь догадываться о побуждениях, которыми руководился Менглы, сын Хаджи-Герая, присвоивший прозвище Герай всем членам своего дома и удержавший это прозвище навсегда за своим потомством.

Оставляя в стороне этимологический вопрос о значении фамильного прозвания ханской династии, воцарившейся и утвердившейся в Крыму, мы однако же без особенного труда можем объяснить себе самый факт установления этого прозвания в смысле титула, как результат известных исторических обстоятельств.

И Хаджи-хан, и сын его Менглы могли совершенно случайно получить от нарекавших их добавочное имя Герай. Оно было облюбовано почему-то вторым из них и принято им, как отличительный династический титул, в числе других внешних знаков признания за ним и его домом господства над Крымским уделом бывшей Золотоордынской империи63. Но это могло состояться не прежде, чем Менглы-Гераю удалось локализовать свою власть в Крыму, утвердиться в совершенной независимости от прежнего общетатарского центра, хотя эта локализация и независимость нуждались в другой гарантии, опираясь на признание и покровительство со стороны другого, сильнейшего в то время соседнего государя — султана Османского.

К этому всю свою жизнь стремился Хаджи-хан, но достиг цели уже сын его Менглы, и то не без приключений, а потому он же учредил и особый титул для своей династии. Он выбрал для этого добавочное имя Герай, принадлежавшее ему одному из всех братьев, да еще отцу его, Хаджи-хану, которому первому принадлежит решимость довершить политический сепаратизм Крыма, и который немало поработал для осуществления этой заветной мечты своей, увековечившей его память в истории татарской.

Возникновение других, кроме Крымского, татарских государств, окончательно парализовало политическое значение главного центра, Золотой Орды, низведенной таким образом на один уровень с отложившимися уделами. Это обстоятельство, вместе с усилением возрождавшегося могущества русских, беспрерывно воевавших с прежними своими поработителями, в значительной степени облегчало задачу Хаджи-Герая совершенно обособить Крым под властью своего дома. Но территориальное положение Крымского полуострова и прилегавших к нему материковых земель было таково, что полное политическое обособление нового ханства было вообще немыслимо, а окончательное отложение от Золотой Орды в частности требовало еще некоторых усилий в течение известного времени. Отсюда выходило то, что Хаджи-Гераю надо было одновременно смотреть во все стороны, чтобы сохранить равновесие в своем довольно еще шатком положении. Это подтверждается и теми скудными историческими известиями, какие пока имеются о конце властвования Хаджи-Герая.

Давние связи его с Польшей питали в нем всегдашнее тяготение к ней и готовность в поддержке ее интересов. В переписке сына его Менглы-Герая с польскими властями не раз делаются ссылки на братство и приязнь, существовавшие между Хаджи-Гераем и королем Казимиром64. К этому располагала Хаджи-Герая также некоторая общность их стремлений к обеспечению целости своих владений от набегов татар Большой Орды и от заметного усиления России. Фактическое доказательство такой политики Хаджи-Герая мы видим в том, что он встретил и разбил Сейид-Ахмед-хана, шедшего из-за Волги опустошать Подолию65.

Нет также ничего невероятного и в том, что Хаджи-Герай в угоду полякам обнаруживал расположение действовать, в случае надобности, заодно с ними против русских; но чтобы он заключил формальный договор с Польшей, по которому предоставлял ей право на завладение русской землей, это похоже на фабулу, несмотря на то что польские историки определенно указывают даже год, 867 = 1461, когда будто бы дана была Хаджи-Гераем грамота за золотой печатью, содержащая вышеозначенное уполномочие66. Сомнительность существования подобной грамоты явствует из того, что она выставляется лишь как подтверждение обещания, данного будто бы еще Токтамышем. Печальный конец Токтамыша, без сомнения, достаточно должен был показать всю ненадежность подобного рода договоров с лицами, не представлявшими гарантии к их выполнению. Положение Хаджи-Герая, правда, было лучше, нежели Токтамыша, но все же оно не настолько было прочно и могущественно, чтобы он мог предъявлять какие-либо претензии на Русь, как на подданную ему страну, и предоставлять пользование своими на нее правами кому-нибудь другому, хоть бы, например, Польше.

Любопытно, что в русском переводе сочинения Сестренцевича-Богуша относительно вышеупомянутой грамоты в выносках сделано такое примечание: «Сей диплом я видел в Варшаве в 1772, в библиотеке Залуского»67. Между тем во французском подлиннике его «Histoire de la Tauride» этой заметки не находится ни в первом издании, предшествовавшем русскому переводу68, ни во втором, пересмотренном и явившемся много лет спустя после этого перевода69.

Наконец с духом подобной грамоты, если бы только она дана была Хаджи-Гераем, как-то не совсем согласуется последующее поведение его относительно русских. Сам же Сестренцевич-Богуш приводит тот факт, что в 1465 году Хаджи-Герай «оказал россиянам услугу, воспрепятствовав Кипчакскому хану перейти через Дон»70, но только он этот поступок приписывает какому-то сантиментальному чувству миролюбия Хаджи-Герая и его рыцарской готовности «защищать своих соседей против турок (sic)»71. Без сомнения, Сестренцевич разумеет тут известный факт татарского нашествия, который записан и в наших летописях под тем же 1465 годом. Беда только в том, что наши летописные памятники, едва ли не впервые занесши на свои страницы имя Хаджи-Герая, названного тут Азигиреем, расходятся между собою касательно имени его противника, хана Большой Орды. Карамзин, на основании имевшихся у него источников, говорит, что к Москве тогда хотел идти царь Ахмат, повелитель Волжских Улусов72. А в Воскресенской летописи мы под 1465 годом читаем: «Того же лета поиде безбожный царь Махмут на Ру скую землю с своею ордою и бысть на Дону; Божиею же милостию и его пречистые Матери прииде на него царь Азигирей, и би его, и орду взя, и начата воеватися промежь себе, и тако Бог избави Рускую землю от поганых»73. Равным образом в изложении событий татарской истории Малиновского, основывавшегося на документах Главного Архива в Москве, противник Хаджи-Герая также назван «новым Ордынским царем Магмутом, преемником Седи-Ахметовым»74. Точно такого имени мы не находим между тогдашними татарскими ханами, исключая имени сына Улу-Мухаммеда, царя Казанского, да и то в уменьшительной форме «Махмудек». При склонности наших летописцев к искажению чужестранных собственных имен можно бы было предполагать тут хана Ахмеда, сына Кючук-Мухаммеда, который незадолго перед стычкой 1465 года тщетно приступал к Переяславлю Рязанскому в 1460 году75 и потом опять вскоре делал приступ к городу Алексину, в 1472 году: он является в наших летописях под именем Охмута Кичиахметевича, или Ахмата Кочиахметовича, или Ахмута Кочи Яхмутовича76, или, наконец, просто Ахмута77 — в форме, самой близкой к имени Махмут. Но несколько позже, а именно под 1485 годом, мы опять встречаемся в летописи с Махмудом: «Того же лета, — читаем мы, — Ординской царь Махмут, Ахматов сын, с князем с Темирем иде изгоном на Мингирея... Той же Махмут приведе Муртазу и посади на царстве»78. Это был один из сыновей вышеупомянутого хана Ахмеда, подвизавшийся на поприще смут и междоусобий в союзе с братом своим, ханом Сейид-Ахмедом II79. Равным образом в договоре короля Сигизмунда с Менглы-Гераем, заключенном в 1513 году, король польский подтверждает свое обещание быть заодно против неприятелей хана, детей Ахметовых и Махмутовых, говоря: «A czto Bratu Naszomu Mendigireiu Caru nepryiateli Achmatevy a (sic) Machmutowy deti to i nam Nepryiateli byli, nam z Carem Mendigiryem na nich za odin»80. Если тут разумеются дети Махмуда, сгонявшего Менглы-Герая с престола, и если он не одно и то же лицо с Махмудом, с которым вел распрю Хаджи-Герай, то не слишком ли были молоды его дети, чтобы Менглы-Герай считал их опасными для себя противниками?

Во всяком случае столкновение Хаджи-Герая с Махмудом, кто бы он ни был — самостоятельный ли хан Большой Орды, или только ханский царевич, предводительствовавший ханскими полчищами, произошло в 1465 году, в тот момент, когда Махмуд угрожал вторжением в русские пределы, и когда не видно было, чтобы это нашествие татар Большой Орды направлено было так или иначе против Хаджи-Герая или затрагивало его территориальные владения. Но он все-таки перерезал дорогу своим соплеменникам, нанеся им поражение, и явился чрез это благодетелем русских, независимо от того, питал ли он внутренние симпатии или антипатии к ним. Ему надо было так действовать по естественным политическим соображениям — не дать усилиться хану Большой Орды, Ахмеду, хотя бы и насчет русских: это было не выгодно самому Хаджи-Гераю, стремившемуся в обеспечению своего сепаратизма. Оно так выходит и из слов летописи: «начата воеватися промежь себе». Начавшаяся татарская междоусобица, конечно, была ко благу русских; но Хаджи-Гераю выгоднее было щадить русских, лишь бы не давать оправиться Золотой Орде, с которой у него еще не были совсем покончены счеты.

Осторожность политики Хаджи-Герая под конец замечается и в его поведении относительно генуэзцев и турок. Взятие Константинополя последними произвело переполох во всем тогдашнем христианском мире, хотя само по себе это событие вовсе не имело такого грандиозного характера ни по исторической подготовке его, ни по размеру материальных сил и средств, употребленных тогда в дело обеими воевавшими сторонами. Папы стали проповедовать крестовый поход против турок. Любопытно, что один папский посланец явился с предложением участия в этом походе и к Хаджи-Гераю в 1466 году. Умный татарин, понимавший всю нелепость подобного предложения, сослался однако же в своем отказе на то, что он в своей политике сообразовался с намерениями друга своего, короля польского, а этот последний состоял тогда в дружественных отношениях с завоевателем Константинополя, султаном Мухаммедом II81.

Если принять во внимание не особенную отдаленность от Крыма турецких владений в Европе и удобство сообщения с ними морским путем, то Хаджи-Гераю, без сомнения, было известно все, что творилось тогда турками османскими. Ему, вероятно, небезызвестны были далеко не любезные отношения султана Мухаммеда II к генуэзцам, как приютившимся в Галате, у Константинополя, так и плававшим через проливы в свои черноморские фактории. Автор «Краткой Истории» положительно утверждает, что Хаджи-Герай даже будто бы входил в переговоры с покорителем Константинополя насчет оказания ему материальной помощи к завоеванию генуэзских укрепленных поселений присылкой стенобитных орудий и войска82. Но необыкновенные успехи османского оружия должны были заставить Хаджи-Герая приостановить до поры до времени натиск на неверных соседей и занять выжидательное положение. Кафские колонисты, или, как их называют польские историки, кафинские мещане уже достаточно приучены были им в покорности и не были ему опасны, а в особенности когда им пришлось сосредоточивать все свои силы на самообороне в случае возможного нападения на них турок — с моря. Так как, по всей вероятности, дальновидный Хаджи-Герай сам зарился на владения колонистов в Крыму, рассчитывая рано или поздно воспользоваться ими, прямо ли путем военного захвата, или же посредством фискальной их эксплуатации, то едва ли ему желательно было видеть эти колонии в полной власти турков, хотя единоплеменного и единоверного, но все-таки чуждого, пришлого народа. Поэтому Хаджи-Герай под конец своей жизни, должно быть, уже не трогал кафинцев, ибо они в 1463 году произвели вербовку наемных солдат в Польше с королевского дозволения, прямо мотивировав это свое предприятие опасением нападения со стороны турок83, и мы не видим достаточных оснований для сомнения Сестренцевича-Богуша, который считает вышеприведенный мотив только предлогом, которым будто бы генуэзцы хотели замаскировать свои стратегические планы против Хаджи-Герая, поведение которого им казалось подозрительным и ненадежным84. При дружественных отношениях Хаджи-Герая с королем польским едва ли такие планы кафских генуэзцев могли остаться для него тайной; а потому и вышеупомянутая затея их, если бы она устроилась без ведома Хаджи-Герая, была бы и нецелесообразна и рискованна для них. Впрочем, набор во всяком случае не удался как следует: ватага в 500 человек волонтеров, направленных было в Кафу, дорогой сожгла одно имение князя Чарторыйского и совершила какое-то убийство, за что и подверглась истреблению, не достигнув места своего назначения85.

Занятый установлением наивыгоднейших отношений с соседними странами и обеспечением своих владений от завоевательных посягательств извне, Хаджи-Герай, конечно, не имел еще возможности приступить к какой-либо внутренней организации созданного им ханства и обходился традиционными правительственными средствами и порядками, унаследованными от прежних татарских ханов. Поэтому рассказы некоторых позднейших историков о заботах и предприятиях Хаджи-Герая, направленных на развитие у татар потребностей комфорта оседлой жизни и на водворение среди них ремесел и других мирных, ведущих к благосостоянию, занятий86, преувеличены и не основаны ни на каких несомненных данных. Сами татарские бытописатели довольно правдоподобно ограничивают его государственную деятельность чисто внешней политикой. «Так как Хаджи-Герай, — говорит сочинитель "Краткой Истории", — умел привлекать сердца, то он во время своего правления собрал в Крым значительное количество народа с Волги. Поелику же от этого у него было много войска, и он мог делать походы в московские и польские страны, всегда оставаясь победителем, то он стал знаменитым ханом»87. Такие переселенческие передвижения народных масс в Крым вполне согласовались с видами Хаджи-Герая, служа ему средством в увеличению числа жителей своих владений и созданию необходимой для него могущественной военной силы, которая бы служила оплотом вновь основанного ханства. Они производились и преемниками Хаджи-Герая, как об этом свидетельствуется историками, которые говорят про Менглы-Герая, что он, одолев и погубив Сейид-Ахмед-хана, переселил жителей Тахт-Иля (т.е. некоторую часть их, конечно) в Крым88. Эти переселения не раз совершались и при последующих ханах, например при Сахыб-Герае I89 и других. По таким же соображениям, разумеется, Крымские ханы издавна привлекали в свое подданство и распоряжение и воинственных черкесов, как это видно из одного кабардинского народного предания, которое сообщает турецкий историк Джевдет, говоря о русских завоеваниях на Кубани в конце прошлого столетия.

«Занятие Кабарды русскими, — пишет он, — привело в ужас находящиеся по сю сторону (р. Кубани?) черкесские племена, и они принуждены были искать прибежища и покровительства Высокой Державы. Тогда к Высокой Двери прибыл человек от бека племени бесленей, Кызыл-бека, по имени Хаджи-Исмаиль, да человек от бека племени тимур-кой, Арслан-бека, по имени Хаджи-Мухаммед, и заявили они следующее: "Кабарда, — сказали они, — и другие черкесские племена суть старинные слуги Высокой Державы: они вплоть до времен султана Баязида Вэли состояли на службе в военное и мирное время под именем конницы. Потом, когда Коджа-Хаджи-Герай-хан, при свидании с Баязид-ханом, попросил его, чтобы означенные племена находились на службе у него, то последовало соизволение на его просьбу, и с тех пор упомянутые племена стали находиться на службе Крымских ханов"»90. Время царствования султана Баязида II (1480—1512), с которым имел свидание Крымский хан, показывает, что в вышеприведенном предании ошибка в имени хана: свидание могло произойти у Баязида с Менглы-Гераем I, а не с отцом его, Хаджи-Гераем, которого при Баязиде уже не было в живых. Но самый факт свидания не подлежит сомнению, как это мы увидим впоследствии, и если он сохранился в народной памяти кабардинцев, то, без сомнения, потому, что с ним связано было возникновение тех самых отношений к хану Крымскому, которые также увековечены преданием.

Что же касается до внутренних организаторских попыток, начиная с приучения татар к оседлой жизни, то таковые приписываются татарскими историками одному из преемников Хаджи-Герая, а именно Сахыб-Гераю91. Даже самое перенесение резиденции, по-нашему столицы, из Крыма, т.е. прежнего Солхата, в Бахчэ-Сарай, также приписываемое Хаджи-Гераю, тогда далеко не имело того важного политического значения, как в наши времена. Что такое столица для тогдашнего татарина, хоть бы и самого хана, более кочевника по роду жизни, нежели оседлого человека? Простота государственной организации и несложность делопроизводства по всем отраслям управления избавляли от необходимости заводить какие-либо постоянные, неподвижные правительственные учреждения, прикрепленные к известному месту, где бы всегда обязательно находился сам носитель власти и глава этих учреждений, хан. У татар было наоборот: где останавливался своим станом хан, там действовала и правительственная машина: писались и издавались указы, организовалась армия, творился суд и расправа, давались иностранным послам аудиенции, и даже иногда чеканилась монета. Оттого-то на протяжении всей истории Крымского ханства, даже в то время когда Бахчэ-Сарай сделался действительным центральным пунктом этого ханства, мы видим самих ханов беспрестанно странствующими с одного места на другое, и притом не налегке, а со всеми принадлежностями обыденного комфорта, благо они также не отличались у них особенной изысканностью и разнообразием.

Гораздо важнее, по нашему мнению, было то, что в Бахчэ-Сарае Хаджи-Герай сложил свои кости, сам, как гласит предание, устроив себе могилу в Салачике, на границе между Бахчэ-Сарайской долиной и подъемом на скалу Чуфут-Калэ. Этот факт мог иметь чисто нравственное значение для крымских татар, которые в отношении почитания гробниц знаменитых предков вполне сходствуют с своими соплеменниками турками. У этих последних до сих пор чтутся, как священные, те места, где османская орда, в своем движении из Азии, оставляла по пути тех или других своих важных покойников. Так, например, доселе существует курган, носящий название «Турецкой могилы», где, по преданию, схоронен Ала-эд-Дин, брат Эр-Тогруля, отца Османа I. Зогуд почитается как гробохранилище самого Эр-Тогруля и Османа. Город Бруса очень долгое время был пантеоном членов Османской династии, куда царственные ее покойники были отправляемы даже с европейской территории турецких владений. То же самое было в обычае и у татарских ханов Герайской династии. Один из ближайших преемников Менглы-Герая, Сахыб-Герай, и ханский княжич Шегбаз-Герай, погибшие насильственной смертью в пределах черкесских, были перенесены в Бахчэ-Сарай и погребены возле своих предков92. Менглы-Герай усердно просил кого следовало прислать ему в Крым кость брата его Нур-Дуалета, умершего в России93. Менглы-Герай почтил память отца своего сооружением мечети и медресэ, этого неизбежного спутника всякого мусульманского молитвенного дома, как об этом свидетельствуют надписи, оставшиеся на этих зданиях94. Надпись на мечети сохранилась не вся, и в ней возле имени Менглы-Герай читается еще арабское слово. Последнее дало г. Кондараки повод признать эту надпись будто бы «свидетельствующею о посещении ее (мечети) этим ханом и о сооружении ее в 1500 г.»95.

Но, по духу подобных надписей, здесь слово «посещение» надо относить не к самому строителю богоугодных зданий, а к другим людям, которые из чувства уважения к святости места должны посещать оное. Точное же определение времени построения мечети, сделанное г. Кондараки на основании вышеозначенного отрывка надписи, представляется пока произвольным.

Таким образом, Хаджи-Герай своей личной энергией и опытностью определил и установил путь, которым можно было достигнуть утверждения основанного им нового татарского царства под властью его рода. Победы его над ханом Большой Орды сообщили его подданным и приверженцам, крымцам, уверенность в своих силах отстаивать свою независимость с этой стороны. Его уменье ладить с Польшей гарантировало безопасность его владений от этого могучего соседа. Сила же русская отделена была большими пространствами, да пока и не внушала еще особенных опасений. Одно, что должно было составлять неразрешенную задачу в его политике — это отношение его государства к державе Оттоманской, неминуемость столкновения с которой он не мог не понимать и не предвидеть. На этом-то интересном историческом моменте смерть застала престарелого Хаджи-Герая. По несомненным данным, он умер в 1466 году. Все разноречия по этому вопросу обстоятельно проверены и приведены в согласие г. Вельяминовым-Зерновым96, и потому мы не будем опять останавливаться на рассмотрении их97.

Предпринятое Хаджи-Гераем дело основания независимого царства не продолжалось его детьми в указанном им направлении: они тотчас же подняли междоусобия из-за власти; политические отношения к соседям также изменились у них сообразно личным интересам каждого из них.

В силу ли установившейся у татар исконной традиции, или в надежде на собственную удачу, преемником умершего Хаджи-Герая во власти явился старший сын его Нур-Даулет. Соперником его выступил младший брат его Менглы-Герай. В их распрю вмешался еще один из братьев, по имени Хайдэр, который, впрочем, более склонен был держать сторону старшого брата против меньшого, Менглы, как это можно заключать из того, что Нур-Даулет и Хайдэр, потеряв всякую надежду добиться чего-либо в Крыму, вместе ушли потом в Москву на службу к великому князю Ивану Васильевичу98.

Подробности этих распрей нам не известны. Мы знаем однако же, что в то время как Нур-Даулет, верный политике отца, хотел поддерживать дружественную связь с Польшей и с этой целью отправлял туда посольство99. Менглы-Герай, случайно или заведомо, нашел себе опору в местном национальном элементе и отчасти у генуэзских колонистов города Кафы. Польские историки как-то неопределенно повествуют о том, что уже в 1469 году Нур-Даулет был изгнан, а на его место посажен Менглы-Герай при участии и содействии кафинцев. Только Меховский несколько яснее и, по-видимому, основательнее других говорит, что Нур-Даулета изгнали сами перекопские татары и возвели на его место Менглы-Герая; про кафинцев же, согласно с прочими историками, замечает, что они неохотно, опричь души, участвовали в этом возведении Менглы-Герая, который тогда пользовался их гостеприимством100. Но странно, что это было за гостеприимство такое, которое оказывалось Менглы-Гераю кафинцами, и притом не однажды, а несколько раз, потому что когда он, в свою очередь, вскоре был вытеснен братом своим Хайдэром, то опять должен был искать убежища в Кафе!101 Кто же там были его благожелатели и покровители? Скудные источники для истории Крыма в эту эпоху отвечают, что это были генуэзцы. Сестренцевич-Богуш откуда-то добыл сведение о том, что Менглы-Герай сперва был «пленником у генуэзцев, воспитывался у них в продолжение целых восьми лет и потом был возведен ими на царство, после того как Нур-Даулет и прочие его братья заключены были в Судаке и Манкупе»102. А затем Менглы-Гераю приписывается какое-то необыкновенное слепое пристрастие в генуэзцам, даже в ущерб интересам своих кровных единоплеменников, татар, которые вынуждены были, с Хайдэром во главе, обратиться за водворением должного порядка в своей стране к турецкому султану Мухаммеду II103.

Все в этих известиях как-то трудно вяжется одно с другим — и плен Менглы-Герая у генуэзцев, и воспитание его у них, и неохотное возведете его на ханство генуэзцами, и безграничная признательность его к ним, доводившая татар до ропота. С одной стороны, недовольные татары предлагают султану Мухаммеду принять их в свое подданство, с другой — сам Менглы-Герай обращается к тому же Мухаммеду с просьбой о прекращении беспорядков в Крыму, происходивших от междоусобий претендентов на господство в нем, хотя сам же он был одним из таких претендентов и, следовательно, виновников беспорядков104. Нам кажется, что эта неясность отношений Менглы-Герая к кафинцам должна несколько рассеяться, когда мы будем иметь в виду, что в ту пору население Кафы состояло не исключительно из одних генуэзцев, а что там довольно многочислен был и элемент татарский; что даже самое управление Кафы было не исключительно в руках колонистских властей, а велось в сообществе с представителями власти татарской: там не переставали сидеть по-прежнему татарские тудуны, которые на языке Сестренцевича-Богуша титулуются «префектами»105. Значит, многое в начале политического поприща Менглы-Герая, что историки приписывают генуэзцам, как более известным жителям Кафы, в сущности должно быть относимо к татарским поселенцам этого города и его окрестностей, быт и прошлое которых менее оставили следов в исторических памятниках, чтобы их не заслонили собой для позднейших исследователей европейские колонисты знаменитого города. Этот наш взгляд до известной степени оправдывается и подтверждается обстоятельствами, при которых совершился весьма важный факт в позднейшей истории Таврического полуострова, т.е. подчинение Крымского ханства вассальной зависимости от Оттоманской Порты.

Но насколько важен этот факт в историческом отношении, настолько же, по словам г. Вельяминова-Зернова, «история Крыма за всю эту эпоху запутана»106, да едва ли и может быть когда-нибудь вполне распутана, прибавим мы.

Весьма естественно, что междоусобные распри сыновей Хаджи-Герая дали возможность начавшей разлагаться и умирать Большой Орде оправиться от тяжкого удара, нанесенного ей отцом их под конец своего царствования. Сетренцевич-Богуш сообщает сведение такого рода, что как только Менглы-Герай утвердился на престоле, то будто бы Магомет (sic), хан Кыпчакский, начал искать союза его против русских, и тот не встретил никакого затруднения заключить таковой, ибо не нашел в этом ничего несогласного с политической системой поляков107. Вопреки этому темному и сбивчивому известию108, мы имеем положительные, основанные на документах, сведения о том, что золотоордынский хан Ахмед, подняв голову после смерти Хаджи-Герая, непрестанно враждовал с сыновьями последнего, и с этой целью вступил в союз с польским королем Казимиром109.

Это недружелюбие Ахмеда к Менглы-Гераю, между прочим, не ускользнуло от внимания московских политиков, и они не преминули воспользоваться распрей татарских царей, чтобы войти в соглашение с одним из них, который был подальше и безвреднее, и тем легче справляться с другим, который был ближе и надоедал своими притязаниями и набегами на русские владения.

Почин сношений сделан был со стороны русской. Менглы-Герай охотно откликнулся на вызов. Посредниками же в завязавшихся ссылках и дипломатических сношениях великого князя московского с ханом Крымским были все чистокровные татары, судя по их именам, упоминаемым в пересылочных грамотах: Хаджибаба, да Абдул-Ла, да Эми-нек, да Мамак, да Довлетек110. Единственный кафинец не татарского происхождения, игравший роль, не совсем честного впрочем, маклера, устроившего эти дипломатические сношения, был Хозя Кокос — Ходжа Кокос Жидовин111. Из других иностранцев, сносившихся с Москвой в дружественных расчетах, были Исайко, князь Манкупский, сватавший свою дочь за Ивана Васильевича III112, а позднее жид Захария, князь таманский, ссылавшийся при посредстве армянина Богдана113.

О генуэзцах же собственно, именуемых в русских грамотах просто «кафинцами», только и упоминается по поводу того, что они грабили московских купцов114, и что московскому правительству не были даже хорошенько известны их отношения с Менглы-Гераем. «Князь велики велел тебе говорите», читаем мы в наказе Старкову, долженствовавшему объясняться с Менглы-Гераем: «а зовешь Кафу своими людьми. Ино ведаешь сам, волный человек, что в Кафе моего посла Прокофья пограбили, да колко гостей моих перебили в Кафе, товару и животов на многое тысяч Рублев взяли... И будут твои люди Кафа, и ты бы им велел то взятое моим людем отдати»115. Никакого другого значения в политических делах и международных отношениях Менглы-Герая даже косвенно не придается генуэзцам в упомянутых грамотах. А между тем и в московских посольских инструкциях в числе влиятельных людей при Менглы-Герае, которых надо было задаривать, значатся «царевы дворяне»116. Московскому послу наказывалось, «чтобы уланы и князи со царем на ярлыке шерть дали; а не захотят уланы и князи шерти дата, ино о том говорите двема князем, Именеку да Авдуле, чтобы те два князя шерть дали на том ярлыке великому князю»117. И сам Менглы-Герай в своем ярлыке дает такое обещание великому князю московскому: «А твоее ми земли и тех князей, которые на тебя смотрят, не воевати, ни моим уланам, ни князем, ни казакам»118.

Из этого мы смело заключаем, что главную опору Менглы-Герая составляла приверженность в нему известной части татарских беков, имевших в своем распоряжении значительную народную силу, а вовсе не дружба его с генуэзцами, так что даже доверие к его международным договорам скреплялось непременным участием в этих договорах владетельного татарского вельможества, а особливо двух лиц — исторически известного Эминека, да какого-то Абду-л-Лы. Эти беки настолько же распоряжались судьбой Крыма, насколько в наследственные его владыки, дети Хаджи-Герая, ибо другой, тоже памятный истории, бек Мамак вел даже самостоятельную переписку с московским великим князем119. Стало быть, участие кафских колонистов в судьбе Менглы-Герая вовсе не так велико и важно, как это представляется иными историками; и если он не раз укрывался во время неудач от своих политических противников в Кафе и находил там ласковый прием, то не у иноверных только генуэзцев, а скорее, должно быть, у единоверных и единоплеменных же татарских беков, проживавших в окрестностях Кафы и державших в своих руках администрацию этого города, благодаря своей коренной военной силе, крепко оцепившей и стиснувшей заезжих торгашей, не бывших в состоянии сопротивляться этому напору татарского элемента и отстаивать свою политическую независимость.

Дальнейшим и окончательным подтверждением высказанного взгляда на отношения Менглы-Герая к кафским генуэзцам служат два тарханных ярлыка, данные Менглы-Гераем на имя Ходжа-бия и Махмудека. Первый из них имеет дату 872 = 1467 г., а второй 873 = 1468 г. В одном сказано, что он писан во время нахождения орды в Кырк-ере, а в другом — что он писан, когда орда была в Мераше120, Из этих любопытных данных следует, что Менглы-Герай гораздо раньше 1469 года предъявил свои претензии на господство в Крыму, вскоре же после смерти своего отца Хаджи-Герая, и не обращая внимания на такие же властные притязания старшего брата своего, Нур-Даулета121. Если оба брата одновременно считали себя властителями Крыма, то места написания и выдачи ярлыков Менглы-Герая показывают, что его престиж имел более широкое распространение, был признан даже в самом центральном пункте Крыма, в Кыркоре, а следовательно ему не было нужды ютиться в Кафе или около Кафы, поближе к своим приятелям генуэзцам. На эту обширность распространения власти Менглы-Герая указывают и те широкие полномочия, которые подтверждаются ярлыком за тарханом Махмудеком, и которыми уже пользовался отец его Хызр122. Фактическая же действительность власти Менглы-Герая явствует из того, что в противном случае едва ли бы кто стал просить у него грамоты, если бы она не гарантировала прав и привилегий владевшего ей; если бы власть самого дателя грамоты была еще сомнительна и нуждалась в чуждой поддержке.

О силе и значении местного татарского элемента в деле упрочения ханской власти в Крыму и о сомнительном влиянии и роли в этом отношении кафских колонистов можно судить по тому, что не только генуэзцы, а даже и самые турки османские вначале не могли представить полной гарантии властных прав хана, ими самими же водворенного и утвержденного на Крымском полуострове.

По имеющимся данным выходит, что Менглы-Герай не однажды достигал ханской власти. В первый раз он добился ее собственными усилиями, при содействии местных татарских беков и отчасти, может быть, генуэзцев. Вторично его посадили турки в качестве вассала, ставшего в известные обязательные отношения к стамбульскому повелителю и за это получившего право рассчитывать на деятельную поддержку и покровительство в потребных случаях со стороны своего суверена. Тем не менее однако же Менглы-Гераю пришлось выдержать серьезную борьбу с ханом Большой Орды, который не хотел помирится с новой политической комбинацией в Крыме, продолжая считать эту область не более как уделом чингизидской монархии. Только перевес военного счастья Менглы-Герая принудил его золотоордынских противников к признанию совершившегося факта безусловного выделения Крыма в особое самостоятельное ханство, что произошло не ранее 1479 года, когда Менглы-Герай опять утвердился на ханском троне, и в этот раз уже окончательно.

Касательно того, сколько времени Менглы-Герай правил в первое свое ханствование, и какую форму имели его отношения с братом Нур-Даулетом, мы не имеем сколько-нибудь определенных сведений. Знаем только, что в эту смутную пору совершилось вторжение турок в Крым, положившее конец последнему призрачному господству генуэзцев в Крыму. К сожалению, и самые обстоятельства начала деятельного вмешательства турок в политические дела Крымского полуострова крайне запутанно и сбивчиво изображаются в исторических памятниках. К рассмотрению этих-то обстоятельств и обратимся теперь.

Судьба генуэзских колоний в Крыму находилась в тесной связи с судьбою Константинополя: когда последний достался во власть турецкому султану, и тем нечего было помышлять о сохранении своей независимости. С городом Кафой, этим маленьким крымским Константинополем, в общих чертах повторилось то же самое, что мы видим в истории последних времен независимого существования столицы Грековосточной империи. Недаром, говорят, Кафа одно время носила также название Кючук-Стамбула = «Малого-Стамбула»123. Оба Стамбула, настоящий и малый, сперва были плотно оцеплены азиатско-тюркской воинственной ордой. Представители власти обоих городов всеми средствами старались поддерживать мирные отношения с главарями орд, входя с ними в разные компромиссы — откупаясь денежными данями, давая льготы тюркскому населению в городах своих. А иногда, пользуясь распрями за верховную власть нескольких современных претендентов на нее, они давали у себя приют одному из этих соперников, чтобы держать его на всякий случай как пугало для другого, которому удавалось на время взять перевес над своим противником. Когда же все средства к поддержанию самостоятельного существования были истощены, когда варвары окончательно разубедились в неодолимости казавшихся им дотоле неприступными твердынь, и Константинополь, и Кафа сделались добычей алчности азиатских пришельцев и притом почти что одновременно.

В актах Тавро-Лигурийских сохранилось категорическое известие о том, что султан Мухаммед II Фатих, покончив с Константинополем, тотчас же снарядил морскую экспедицию в Черное море для погрома прибрежных генуэзских колоний летом 1454 года. Флотилия в полсотню галер под начальством Демир-кяхьи явилась, перед Кафой, сперва как будто без всяких угрожающих замыслов. Но когда, по предварительному соглашению с султаном, Крымский хан Хаджи-Герай тоже подступил к городу с суши во главе 6000 всадников, то консул Кафы принужден был войти в сделку с ханом, обещавши ему ежегодную дань в 600 сомм (около 19 140 итальянских лир), чтобы только он оставил город в покое124.

В турецких источниках нет никакого даже намека на что-либо подобное вышеописанной экспедиции к крымским берегам. Кятиб-Челеби, написавший специальное сочинение о морских походах турецких, также не упоминает в нем о какой бы то ни было морской кампании, имевшей место в данном году. Вероятно, это была простая рекогносцировочная экскурсия, сделанная турецкой флотилией для упражнения в мореходном деле, в котором турки оказались весьма не блистательны во время осады Константинополя, к великой досаде султана, имевшего такие широкие завоевательные планы. Да и сам консул кафский в своем донесении констатирует факт, что экипаж турецкой флотилии вначале занимался на берегу самым мирным делом — покупкой съестных припасов. Вся опасность, выходит по этому донесению, заключалась в подступе хана, с которым будто бы у султана состоялось соглашение об одновременном нападении на Кафу. Об этом договоре также не имеется никаких сведений у турецких историков. Да и существовал ли, полно, такой договор в самом деле? Темный намек на какие-то сношения Хаджи-Герая с турецким султаном встречается, правда, мимоходом в истории Крыма неизвестного автора. Отвергая вместе с Сейид-Мухаммед-Ризой факт пленения Менглы-Герая турками во время их нашествия на Крым под начальством Гедюк-Ахмед-паши и утверждая, что турецкий султан послал флот по просьбе самого Менглы-Герая о высылке ему в помощь некоторого количества войска оттоманского и пушек, автор присовокупляет: «С такою же просьбою обращался еще прежде Хаджи-Герай-хан, но по просьбе его ничего не было сделано, потому что, как говорится по-арабски, на всякое дело есть свой час»125.

Таким образом, в вопросе о существовании договора между Хаджи-Гераем и султаном Мухаммедом II для цели совместного утеснения крымских генуэзцев, остается довериться сведениям, идущим от самих кафинцев и сохранившимся в упомянутых архивных документах. Но откуда проведали о заключении означенного договора сидевшие в Кафе генуэзцы? Этот факт сомнителен еще и потому, что он мало согласуется с духом и характером политики султана Мухаммеда II. Он, сколько знаем, не любил заключать ни с кем никаких договоров, а те, которые должен был заключать, сам же первый тотчас и нарушал. При тогдашних смутах, беспрестанно повторявшихся в Крыму, едва ли умный султан мог основывать какие-либо серьезные свои расчеты на союзе какого-то незначительного татарского царька, положение и силы которого не могли быть с точностью ему известны, по отдаленности края и по запутанности происходивших там событий. Да и самому Хаджи-Гераю, как уже мы сказали выше, не представлялось особенной выгоды содействовать водворению в Крыму господства сильных турок, на смену слабых генуэзцев, трепетавших его воинственности и относительного могущества. Дело могло быть просто: Хаджи-Герай, следя за действиями и завоевательными намерениями турок, по свойственной ему хищнической жадности, воспользовался появлением турецкой флотилии, которое сочтено было кафинцами за враждебную против них демонстрацию, чтобы вынудить у них лишнюю денежную контрибуцию.

Ко всему этому нужно присовокупить крайнюю беспорядочность в тогдашнем управлении генуэзских колониальных городов вообще и города Кафы в особенности. Еще раньше, чем было послано генуэзскому Банку консульское донесение о союзной военной демонстрации, сделанной турецкой эскадрой и татарским ханом, и о дипломатическом результате этой демонстрации, кафский епископ Яков Кампора отправил собственное послание, в котором он порицал действия колониальных правителей — называл консулов людьми алчными, неспособными и предателями, и особенно нападал на консула Вивальдо за поспешность, с которой он открыл переговоры с ханом, и за готовность, с коей он обязался вносить ежегодную дань в ханскую казну126. Епископа обвиняли в сварливости, и он был заменен другим, который был нрава кроткого, миролюбивого и снисходительного. Однако же и этот кроткий преемник Кампоры повторил жалобы своего предшественника127. В конце концов и сам Банк убедился в беспорядочности колониального управления и упрекает консулов в злоупотреблениях по финансовой части128. Ввиду этого можно думать, что вся история о формальном союзе Хаджи-Герая с турецким султаном, направленном против Кафы и заставившем консульское управление войти в денежную сделку с татарским ханом, могла быть чистой выдумкой бессовестных заправил города Кафы. Эта выдумка должна была служить к оправданию действий их неумелой политики и непростительной трусости, или, что еще хуже, должна была прикрыть их алчные расчеты, основанные на бедственной для города сделке, представившей удобный предлог к вымогательству себе денежных субсидий от Банка. Сам же Банк корит консулов за то, что в былое время одних обыкновенных доходов колониальной казны на все доставало, а теперь правители Кафы истратили все, даже запасные ресурсы, да еще не хотели доставлять в Банк никаких отчетных ведомостей129. Какой же нибудь непосредственный контроль над действиями колониального управления был положительно немыслим, когда прямые сношения Генуи с Кафой сделались до крайности затруднительны, после того как над Босфором стали исключительно владычествовать турки. А насколько бестактно, чтобы не сказать более, пользовались этой бесконтрольностью власти своей лица, державшие в своих руках колониальное управление, это всего нагляднее показывают обстоятельства, вызвавшие вторичное, более энергичное и пагубное для колоний нападение турков османских, несомненность которого свидетельствуется всеми, как европейскими, так и турецкими историческими памятниками.

Напуганные первым посещением турецкой флотилии кафинцы, в предотвращение серьезных нападений турков, поспешили задобрить султана Мухаммеда II обещанием добровольной ежегодной ему дани в размере 3000 венецианских дукатов, отправив для переговоров специальное посольство к султану130. Но у себя дома они продолжали действовать так, что им было несдобровать в скором времени. Подобно тому как в Константинополе, задолго до занятия его турками, проживало много турок, занимавших целые кварталы, так и в Кафе с ее предместьями издавна гнездились во множестве татары. Покойный Брун, толкуя одно темное выражение в уставе Банка св. Георгия 1449 года на «domo quondam viaisse de Camalia», расходится во мнении с В.Н. Юргевичем, который разумеет тут дом, принадлежавший некоему Викентию де Камалия. Брун же, опираясь на свидетельство Иоанна Мариньолы, видит в этом месте обозначение «мужицкого, рабочего квартала»131. Объяснение Бруна более правдоподобно: в самом деле под «viaisse de Camalia», очевидно, надо разуметь квартал, населенный татарами, занимавшимися преимущественно тасканием тяжестей при нагрузке и выгрузке кораблей. Если, по словам Мариньолы, под именем «камаллов» (правильнее «хаммалов») разумели в его время евреев и мужиков, а в особенности тех, «которые носили тяжести»132, то арабско-турецкое название их дает повод предполагать, что мужики эти были главным образом татары. Если коммерческие расчеты или политическая необходимость заставляли кафинцев терпеть в стенах своего города чуждых их интересам иноплеменников, то собственная безопасность обязывала представителей колониальной администрации зорко следить за посторонним элементом и держаться в отношении в нему строгой законности. Им нужно было собирать всевозможные средства к усилению внешней неприступности города, а не расхищать готовые сбережения, не поддерживать ради личной наживы внутренних интриг и не мешаться в партийную рознь среди и так враждебного инородного населения, которое в критический момент непременно должно было стать на сторону пришлых завоевателей. Смутность положения дел в соседнем татарском юрте требовала от кафинцев большой осмотрительности и честности для их же собственного блага; а у них не оказалось ни того, ни другого.

Султаны турецкие, все более и более налегая на Константинополь, еще со времени султана Баязида I (1389—1412), приставали к греческим императорам с требованием допущения пребывания в Константинополе турецкого кади, который бы ведал тяжебные дела проживавших там мусульман133. В Кафе же, как уже выше было говорено, издавна сидел для той же цели татарский чиновник, который в генуэзских документах именуется «Titanus, seu Vicarius Canlucorum», т.е. тудун, ханский наместник.

Вот из-за одного такого тудуна и вышло у кафинских колонистов крупное столкновение с окрестным татарским населением, повлекшее за собой вмешательство турецкого султана, который воспользовался этим благоприятным случаем, дабы прибрать к своим рукам генуэзские колонии на Крымском полуострове. По рассказам современных этому событию европейцев, дело происходило так. Должность тудуна в Кафе занимал некто Мамай, или, по другим вариантам, Мамак. Это, вероятно, тот самый «князь Мамак», о котором есть упоминание в наказе послу Беклемишеву134. После смерти его на его место назначен был, по обычному взаимному соглашению Крымского хана с кафинским советом из четырех лиц — Uffizio della campagna — Эминек-бей. Но вдова прежнего тудуна не переставала с самой смерти мужа хлопотать, путем подкупов, о назначении на эту, вероятно очень доходную, должность сына ее Сертака (по другим вариантам, Сейдака), который не имел неоспоримых на это прав, и против которого было все население татарское, должно быть недовольное еще отцом его. Получившие довольно крупные куши, члены колониального управления, не исключая самого консула Габеллы, принялись работать в пользу сына богатой вдовы: стали убеждать хана Менглы-Герая посадить Сертака, устранив Эминек-бея, которого они обвиняли в каких-то тайных сношениях с турками. Хан, уступив их настояниям, соглашался сместить Эминека, но не тотчас допустить и Сертака, а хотел назначить тудуном некоего Карамурзу135. Когда хан с этим намерением прибыл в Кафу, то один из подкупленных советников консула, Оберто Скварчиафико, стал грозить Менглы-Гераю, что если он не посадит Сертака, то они, власти, выпустят на волю его старших братьев, претендовавших на ханский трон и тогда содержавшихся под стражей сперва в Кафе, а потом в Солдайе. Напуганный этой выходкой генуэзского чиновника, Менглы-Герай, в душе сочувствовавший Эминеку, сменил его в пользу Сертака. Это взволновало всех татар, которые приняли сторону Эминека. Они восстали против самого хана и обратились к султану османскому с предложением взять Кафу и другие генуэзские поселения в свое ведение. Так объясняют причину последовавшего затем нашествия турок одни современники136.

С.-Богуш несколько иначе передает это событие. По его словам, Карамурза, которого Менглы-Герай сперва хотел посадить тудуном вместо Эминека, был союзник и протеже старшего брата хана, Хайдэра. Далее Богуш говорит, что когда по проискам Скварчиафико на месте Эминека очутился все-таки не Карамурза, а Шейдак (или Сертак), то Хайдэр пошел ко главе недовольного этим назначением татарского населения, сверг Сертака и восстановил Эминека, да еще блокировал Кафу. Тем не менее Эминек с своей партией предложил султану признание его своим сюзереном и приглашал его завоевать Крым137. В этом известии замечается некоторое противоречие: если Эминек был восстановлен в своих правах, то ему нечего было прибегать к покровительству султана; если же он это сделал, то сделал до своего восстановления, и следовательно раньше никем не был восстановляем. Да и участие Хайдэра в этой истории тоже не совсем понятно: с какой было стати Менглы-Гераю делать тудуном Карамурзу, протеже и клеврета своего брата, с которым он не был в дружественных отношениях; а затем, с какой стати и Хайдэру было волноваться из-за Эминека, которого он будто бы и посадил, вместо того чтобы посадить своего кандидата, Карамурзу?

Наконец есть еще третья редакция истории того же события, и она едва ли не самая малодостоверная. Иосиф Барбаро в своем путешествии рассказывает, что будто бы ханом в Крыму был Эминек-бей; что недовольный им кафский консул просил татарского хана Большой Орды о смене его, для чего и был прислан Менглы-Герай. Тогда Эминек-бей, тщетно искавший примирения с кафинцами и удаления Менглы-Герая, отправил посла к султану с просьбой о помощи и обещанием «в награду за то уступить султану Кафу»138.

Тут главнейшая недостоверность заключается в соперничестве Менглы-Герая с Эминеком, ибо во всех других преданиях эти два лица являются симпатизирующими друг другу. Другую несообразность составляет обещание Эминека уступить султану Кафу, которая никогда не была в его владении.

Из сопоставления всех рассмотренных форм предания о нашествии турок на Крым можно вывести такое заключение, что в этом предании слиты воедино два совершенно самостоятельных и независимых один от другого факта — внутренние замешательства и распри претендентов на власть в Крыму да морская экспедиция турок в 1475 году, которые с этого времени стали там твердой ногой. Постараемся доказать это.

Поводов для султана Мухаммеда добраться до генуэзцев в их крымском приюте было много, помимо каких-нибудь искательств татарских ханов и вельмож. Во-первых, султан мог быть зол на генуэзцев за поддержку, оказанную ими Константинополю. Во-вторых, генуэзцы и после падения Константинополя продолжали строить разные козни против султана в виде старания устроить коалицию европейских держав для соединенного крестового похода против турок, чему есть несомненные доказательства139. Глава генуэзской республики, герцог миланский, был союзник венецианцев, заклятых врагов султана140. Несмотря на все преграды, которые были устроены султаном в проливах, генуэзские военные корабли продолжали прорываться чрез них силой141, причем не довольствовались одной оборонительной ролью, а еще сами разбойничали: матросы корабля, на котором ехали в 1455 году новые консулы в Кафу, ограбили турецкое судно, везшее груз свинца и меди, посланный из Трапезунда в дар султану от последнего трапезундского греческого императора Давида Комнена142. Чтобы положить конец таким неприятным экскурсиям генуэзцев в Черное море, султану ничего не оставалось, как сделать так, чтобы им незачем было плавать туда. Значит, в действительности враждебные не только чувства, но и действия между обеими сторонами не прекращались со времени осады Константинополя. Современные же свидетели турецкого нашествия на Крым, хотя бы даже и очевидцы, вроде Антония да-Гуаско, рассказ которого об этом событии передает Барбаро, едва ли могли знать в точности о всех тогдашних политических комбинациях, а судили о факте на основании одних ближайших и доступных их внешнему наблюдению обстоятельств. Отсюда второстепенный случай распри хана с колониальной администрацией из-за тудуна получил в их россказнях значение первостепенной причины печального приключения с Кафой и другими колониями. В такой же редакции это предание занесено и в позднейшие турецкие летописи. Она для турок тем была лестна, что оправдывала завоевательные поползновения султана Мухаммеда, простертые им даже на владения татар, то есть даже правоверных мусульман по вере. Жадный до захвата чужих земель Мухаммед представляется тут не поработителем своих же единоверцев, а только умиротворителем их и водворителем в их стране порядка, будучи призван ими же самими к такой миссии, принесшей пользу и его собственному государству чрез завладение колонией ненавистных генуэзцев. Подобные религиозные соображения возникали у султанов всякий раз, когда ими замышлялись какие-либо посягательства на независимость стран, населенных мусульманами одного с турками толка: вспомним только кляузную фетву шейху-ль-ислама, разрешавшую поход султана Селима I против египетских мамлюков143.

Из документальных данных, в которых сохранилась некоторая память о проникновении турецкого оружия в крымские пределы, до нас дошла оповестительная грамота из канцелярии султана Мухаммеда II, посланная, по тогдашнему международному азиатскому обычаю, с уведомлением о взятии Кафы к какому-то Ахмед-хану. Г. В.-Зернов знал об этой грамоте только со слов Гаммера, и она возбудила в нем некоторые сомнения, которые он высказал в следующем виде. «В июне 1475 года, — говорит он, — Кафа была взята Кедюк-Ахмед-пашою... Власть христиан на берегах Черного моря рушилась. В Крыму уже властвовал тогда, если верить Гаммеру, Ахмед-хан: на его имя писаны были Турками извещения о победах, одержанных над Генуэзцами (см. Hammer, Geschichte des Osmanischen Reiches. II Band. Pest. 1828, стр. 140—142, где ссылки на принадлежавшее ему рукописное собрание султанских грамот, собранных рейс-эфендием Феридуном)... Не был ли этот Ахмед, которого зовет Гаммер сыном Хаджи-Герая, Ахмед, хан Золотой Орды (Hammer, Gesch. d. Chane der Krim, стр. 42, пр. 1)? То что Гаммер говорит про этого Ахмеда, требует тщательной проверки»144.

Так как собрание грамот Феридуна, о котором Гаммер говорит еще как о библиографической редкости, и которое не было доступно г. Вельяминову-Зернову, теперь уже напечатано, то мы можем сделать желаемую им проверку и дать отчет о всем, что содержится в турецкой известительной грамоте касательно возбуждаемых г. В.-Зерновым вопросов.

В оглавлении грамоты Ахмед-хан, к которому она адресована, действительно назван Крымским ханом, — в самом же тексте нет однако никакого обозначения местности, где тогда имел свое пребывание и властвовал этот хан. Но заголовок мог быть составлен уже самим собирателем грамот Феридун-беем, жившим в то время, когда о Золотой Орде не было более и помину; когда Крымские ханы признавались единственными носителями власти, унаследованной ими от золотоордынских предков, вследствие чего их без разбора называли и Крымскими ханами и ханами Дешти-Кыпчакскими. Феридун-бей, не справляясь с хронологией, мог на Ахмед-хана перенести позднейший титул Крымского хана. А потому одного заглавия грамоты еще недостаточно, чтобы на основании его считать Ахмед-хана ханом Крымским, самолично властвовавшим в Крыму в рассматриваемую нами эпоху, а не чрез каких-либо других доверенных лиц, или наместников.

Между прочим вступительные слова обращения в грамоте содержат указание на какую-то старинную наследственную любовь и дружбу, существовавшую между «обеими сторонами», т.е. между державой Османской и страной, над которой властвовал Ахмед-хан145.

Едва ли подобный привет мог быть обращен к хану Крымскому, самостоятельное значение которого не совсем определилось к тому времени настолько, чтобы отношения султанов и ханов могли быть названы уже старинными, наследственными. Вернее предположить, что тут разумеется хан Золотой Орды Ахмед, которого султан Мухаммед II считал настоящим господином Крыма. В числе грамот султанских предыдущих эпох, правда, не находится таких, которые бы несомненно свидетельствовали о сношениях предков султана Мухаммеда II с золотоордынскими ханами, но это могло быть оттого, что со времени разгромления Тимуром малоазиатских пределов Оттоманской империи султаны главным образом сносились с потомками этого грозного владыки среднеазиатских орд, родственных по языку и вере туркам; прочие же ханы, в том числе и золотоордынские, совершенно стушевались пред ними и не обращали внимания османлы до тех пор, пока эти последние сами не вздумали нагрянуть в Крымскую область, которая номинально числилась уделом Золотой Орды.

Еще в той же грамоте обращает на себя внимание следующее обстоятельство. Султанское правительство оповещает Ахмед-хана также и о своих успешных действиях по усмирению Кара-Богдана, случившемуся, по-видимому, одновременно с экспедицией против Кафы, или близко в этому событию. «В эти же времена, — читаем в грамоте, — вследствие пакостных дел и постыдных действий Кара-Богдана, который проявил неблагодарность за благодеяние помилования и возжег в недрах души своей огонь мятежа и восстания, мы, с помощью Божией и при путеводительстве счастия, перешед в эту страну, сокрушили и раззорили здания неверия и враждебности; мы стерли с лица той земли грязь товарищничества (т.е. многобожия)» и т.д.146.

Один из турецких историков новейшего времени, Хейру-л-Ла-эфенди, также усматривает связь между фактом молдавского похода и крымскими делами, в том смысле, что будто бы Менглы-Герай был посажен султаном вместо Нур-Даулета за то, что последний не оказал своего содействия султану во время этого похода147. Но из нашего документа не видно, чтобы со стороны турок хотя бы намекалось на какую-либо ожидавшуюся или впредь ожидаемую помощь со стороны Крымского хана, каковым тут признается Ахмед-хан; а о Нур-Даулете и о Менглы-Герае даже вовсе и не упоминается. Мало того: в заключение говорится, что военные успехи султана, о которых сообщается в грамоте хану, должны впредь обновить старинные дружественные отношения между обеими сторонами, а такое дружелюбие было бы неуместно, если бы Нур-Даулет, как подручный, с точки зрения турецкой, Ахмед-хана раньше позволил себе выказать упомянутую нелюбезность относительно султана. Вот эти достопримечательные слова грамоты: «Вследствие этой великой победы должно проявиться возобновление старинного союза любви, и должна отвориться дверь отправления посольств и грамот, служат средством укрепления оснований благорасположения, дабы признаки любви и искренности день ото дня приумножались и непрерывно один за другим следовали»148.

Из всего вышеизложенного можно сделать такой вывод. Вторжение турок в Крым морским путем совершилось по причинам, не имевшим ничего общего с внутренними распрями, происходившими между разными претендентами на господство в Крымско-татарском улусе, приобретавшем все более и более самостоятельное политическое положение. В момент этого нашествия сами турки признавали настоящим главой Крымского татарского юрта золотоордынского хана. Вмешательство турков во внутреннюю судьбу этого юрта произошло случайно и спустя несколько времени после того, как они завладели генуэзскими колониями в Крыму. Раз утвердившийся с их содействием в качестве самостоятельного хана Менглы-Герай не был потом уже никем свергаем, считаясь вассалом оттоманского султана. Так как последнее наше заключение встречается с некоторыми противоречиями, то приведем подтверждающие его основания.

Посольские сношения великого князя московского с Менглы-Гераем прекращаются в 1475 году. За целые два года в Делах Крымских находится пробел. Значит, Менглы-Герай перестал быть ханом: в Крыму произошло нечто вроде анархии; не с кем было сноситься. Менглы-Герай, посаженный турками на ханский престол, говорят, был вновь свергнут с него ордынским ханом Ахмедом, который уступил Крым некоему Джаны-беку, засевшему в нем с 1477 по 1479 год. Личность этого последнего не поддается определению. Говордз думает, что он был племянник золотоордынского хана Ахмеда149. В посольской грамоте Ивана Васильевича от 5 сентября 1477 года он назван просто-напросто казаком, без всякого указания на какие-либо его родственные отношения в которой-нибудь из тогдашних царственных особ татарских: «Коли еси был казаком, и ты во мне также приказывал, коли будет конь твой потен, и мне бы тобе в своей земле опочив дати», должен был сказать Джаны-беку посол, татарин Темеш, от имени Ивана Васильевича150. Что он не одно и то же лицо с Эминек-беком, как полагает Гаммер, это очевидно из слов наказа Темешу: «Да быв у царя и речи правивши царю, ино ему ко князем идти к Именеку да к Авдуле, да поминов им от великого князя подати»151. Путаница отношений и непрочность положения множества ханов так были велики, что Джаны-бек, сидя на ханском престоле, уже заблаговременно запасался убежищем на случай, если его прогонят. В том же наказе Ивана Васильевича Темешу велено передать Джаны-беку на аудиенции следующее: «А говорил ми от тобя твой человек Яфар Бердей о том, что по грехом коли придет на тебя истома, и мне бы тобе дати опочив в своей земле»152.

Истома, которой опасался Джаны-бек, вскоре действительно настала для него. 30 апреля 1479 года великий князь Иван Васильевич отправляет посольство уже снова к Менглы-Гераю, поздравляя его с возвращением на ханство и с пожеланием ему впредь прочно усидеть «на отца своего месте на своем юрте»153. А как это произошло, из княжеского наказа не видно: посол просто говорил Менглы-Гераю: «А в ярлыке писал еси, и люди ми твои сказали твое здоровье, что Бог тебя помиловал, на отца твоего месте и на твоем юрте осподарем учинил»154. Есть тут упоминание и о Джаны-беке. «Князь великий велел говорити: писал еси ко мне в своих ярлыцех с своим человеком с Алачем о своем недруге о царе Зене-беке, чтобы мне своего для дела к собе его взяты. И яз его к собе взял и истому есми своей земле учинил тобя для, и вперед есми хотел ею у собя држати твоего для дела»155. Из этого как будто выходит, что Джаны-бек мог быть тоже какой-то авантюрист из сильных татарских вельмож, каким был в свое время Идику, только не имевший счастья и удачи последнего. Московский великий князь, предлагая ему у себя гостеприимство, в сущности готовил для него ловушку, из благожелательства к Менглы-Гераю, с которым у него раньше установилась дружба, и шансы которого на возвращение к власти не ускользнули, вероятно, от дальновидных московских политиков. Но, прежде чем совершалось его возвращение Менглы-Герая к власти, где же он находился в то время, пока другие занимали ханский престол в Крыму?

Он сидел в плену у турок, попавшись к ним во время взятия Кафы, а по иным сведениям — Манкупа. Подробности этого приключения собраны у Вельяминова-Зернова156. Там же находится и рассказ Мухаммед-Ризы о событиях, которыми сопровождалось обращение Менглы-Герая к султану за помощью в борьбе с своими противниками и добровольное признание Менглы-Гераем верховной над собой власти султана157. Рассказ этот, заключающий в себе доказанные В.-Зерновым ошибки, сочинен Ризою ради того, чтобы отвергнуть факт пребывания Менглы-Герая в плену у турков и восстановления его на ханство с их же помощью, что он положительно отвергает, как великую нелепость, так говоря с свойственной ему высокопарностью: «Да не будет сокрыто, что написанное некоторыми историками о том, как, в то время когда крепости Кафа и Манкуп были взяты победоносной армией, отправленной с благосветлой стороны его величества султана Мухаммеда — да сияет могила его! — будто бы Менглы-Герай-хан попал в пленнические узы, а спустя некоторое время будто бы падишах, пожаловав его значком и знаменем и прочими ханскими регалиями, отправил его в ту страну — все это вне скрижали правдивости и вероятия и вне стези истины. Мужам разума и совершенства это будет ясно и очевидно из следующих слов»158. Затем идет сочиненный Ризою рассказ, долженствующий подтвердить лживость других историков.

Чувство национальной гордости увлекло и других крымских бытописателей последовать за Сейид-Мухаммед-Ризою. Автор «Краткой Истории» тоже пишет: «А что будто бы Менглы-Герай при завоевании Манкупа попался в плен, а потом его присутствие, султан уж почтил его значком и знаменем, то хотя оно так и написано в некоторых историях, но, судя по самому писанию, ясно, что это лишено основания»159. Впрочем, тут же присовокупляется тот факт, что после завоевания Кафы турками Менглы-Герай вместе с пашой (т.е. с Гедюк-Ахмед-пашой) отправился в Стамбул поздравить султана с этой победой, и что там же состоялось утверждение его в ханском достоинстве и признание им своего подчинения султанам Османского дома160.

Наконец Халим-Герай совсем даже и не упоминает о плене своего предка, а все приписывает доброй воле Менглы-Герая, который будто бы, посоветовавшись с своими благожелателями, первый обратился к султану Мухаммеду за помощью против своих недругов; а потом сам же предложил султану свое добровольное подданство и был за это осыпан со стороны султана несчетными милостями и почестями161.

Но не все местные крымские историки-патриоты так пристрастно относятся к факту плена Менглы-Герая, чтобы или совсем его отрицать, или смягчать, обращая в добровольную поездку его в гости к султану. Так Мухаммед-Герай, повествуя о событиях своего времени, как-то однажды к слову вспоминает о начале подданства Крыма туркам и изображает этот факт в следующем виде. «Выведенные Гедюк-Ахмед-пашой из венецианской крепости (т.е. Кафы) мусульмане, — пишет он, — были отправлены в Стамбул для расправы с ними. В то время Крымский хан, покойный Хаджи-Герай-хан уже умер. Для вступления на владетельный трон никого не было, кроме праведного сына его Бенлы-Герай-султана. А между тем упомянутый султан тоже каким-то путем находился в плену у франкских гяуров. Тогда крымский народ сообща написал донесение и послал с ним человека в столицу султаната к его присутствию, покойному султану Мухаммед-хану. Они вот что докладывали: "Теперь наш падишах умер. У него осталось одно любезное чадо. Но оно тоже попало в плен в руки к гяурам франкам. Стране же мусульманской быть без государя никак не возможно. А потому мы у вашего счастливого Порога просим и молим, чтобы вы сжалились над нашим печальным положением и назначили одного из ваших царевичей в нашу страну падишахом". Когда грамота их пришла в августейшему Порогу (т.е. в Порту), то все сообща государственные мужи и правительственные сановники хорошенько посоветовались об этом деле. А между тем привезшие грамоту шатались и глазели по некоторым константинопольским базарам. Только вдруг они видят среди прибывших из Крыма полоняников одного молодого юношу, и как только признали его, так тотчас же упали ему в ноги и подняли крики и вопли. "Вот судьба-то нам! — говорили они, — ведь это наш царевич, великое чадо покойного Хаджи-Герай-хана, Бенлы-Герай-султан! Он сделался полоняником, и теперь спасен". Дали знать о случившемся султану Мухаммед-хану. Высокостепенный падишах, да и вообще все люди дивились необыкновенной премудрости Господа Бога. А его величество, повелитель изрек такое перлосеющее слово: "Никто не возьмет ничьего жребия!" и велел поспешно привести (Менглы-Герая) в свое высочайшее присутствие. После того как его облекли в украшенные по-царски одежды и в роскошный халат, они заключили между собой такой договор: "Мы, мол, не станем, в противность светлому Закону Божию, улучив благоприятный момент, убивать или изъянить один другого. Помогая во всех делах друг другу, будем мстить врагам веры, сквернообычным гяурам, ведя с ними священные брани. Впредь твои чистые потомки (т.е. потомки Менглы-Герая) будут от меня (султана) принимать санкцию своего достоинства, и на хутбе сперва мое имя, а потом уже имя почтеннейшего хана будет поминаться. Эти условия, будучи безотлагательно облечены в форму письменных документов, должны быть с обеих сторон соблюдаемы". Султан предложил, а хан принял и был удостоен целования руки. Потом с пожалованием, при полной торжественности и почестях, знамени, барабана и литавров, Бенлы-Герай-султан назначен был ханом в область Крымскую. Договорные грамоты обеих сторон были написаны; а он благополучно и торжественно был отправлен в Крым. Тавов-то вот, как описано, был Бенды-Герай-хан, великий отец блаженного и покойного, известного и знаменитого воителя и мученика Сахыб-Герай-хана. Упомянутый договор с течением времени забылся среди людей; но у почтенных падишахов он известен и признан»162.

Сколь ни замысловат на первый взгляд приведенный рассказ об окончательном водворении в Крыму Менглы-Герая в качестве единовластного хана, однако же он более всех похож на правду, потому что более согласуется с некоторыми другими данными истории. И Ланглее, на основании восточных источников, тоже говорит, что Менглы-Герай был отвезен в Константинополь, где он оставался в почетном плену до 883 = 1478—9 года163. Сестренцевич-Богуш подтверждает тот же факт, ссылаясь на имевшиеся у него данные, только прибавляет, что Менглы-Герай со многими другими султанами был сослан в ссылку164, хотя в то же время все три года был в милости у султана Мухаммеда165. Эти сведения, приводимые у означенных писателей, как нельзя более вяжутся с преданием, сообщаемым Мухаммед-Гераем, и с тем, что в Крымских Делах, как мы видели, следы каких-либо сношений с Менглы-Гераем исчезают с 1475 года вплоть до 1479 года — это тоже знаменательный факт. Из турецких историков подробнее всего описывает приключения Менглы-Герая Дженнаби. Рассказ его, целиком приведенный у В.-Зернова в тексте и переводе166, в главных чертах тоже сходен с преданием Мухаммед-Герая. Маловероятен тут только один эпизод, несколько отзывающийся романтизмом. Менглы-Герай должен был, говорит Дженнаби, заодно с прочими узниками, захваченными во время разгрома Манкупа, подвергнуться смертной казни. Визирь уже готов был привести в исполнение данное ему предписание, как вдруг (sic!) султан одумался и послал к визирю гонца с приказанием не убивать сына царя татарского. Посланный застал Менглы-Герая творившим последнюю молитву с двумя земными поклонами; около него находился палач и ждал окончания молитвы, чтоб отрубить ему голову. Менглы-Герай был пощажен, всех же остальных казнили. Вслед за тем благоверный султан приблизил Менглы-Герая к себе, осыпал его почестями и милостями и пожаловал ему великолепный двор невдалеке от своего собственного дворца. Государь не переставал оказывать Менглы-Гераю всякого рода почет и уважение до самой той поры, пока великий эмир Эминек-бей не обратился к высочайшему двору с прошением: «Слышали мы, — говорил он, — что властитель наш находится у вас; умоляем ваше величество прислать его к нам не мешкая, так как за неимением царя все дела наши пришли в расстройство. Пусть весь край будет собственностью султана, а Менглы-хан пусть будет его наместником». Благоверный султан «согласился на просьбу Эминека, пожаловал Менглы-хану царство Дэштьское, даровал ему барабан и знамя и послал его в его землю в сопровождении войска. Когда Менглы-Герай прибыль в Дэшть, Эминек-бей встретил его с дэштьским войском. Хана приняли с восторгом и посадили на престоле в Крыму»167.

Прежде всего тут бросается в глаза отсутствие ясных мотивов быстрой и неожиданной перемены в судьбе Менглы-Герая, то приговоренного к плахе, то вдруг возведенного на властительский трон по какому-то капризу одного и того же человека, султана Мухаммеда II. Правда, что азиатские деспоты не особенно дорожили жизнью человеческой; бывали и с Мухаммедом II случаи беспричинного жестокосердого обращения с своими подданными и с военнопленными; но в истории с Менглы-Гераем существовали особые условия, которых нельзя было игнорировать, и которые необходимо должны были послужить к ограничению деспотического произвола султана Мухаммеда, человека предусмотрительного, и хотя решительного, но не взбалмошного. Пред ним в лице Менгли-Герая находился все-таки не простой райя и не заурядный полоняник, а только пленный мусульманин-суннит, и притом еще царевич по происхождению. Наконец, так как большинство историков говорят о том, что султан Мухаммед все время ласково и благосклонно относился к пленному Менглы-Гераю, то становится необъясним такой внезапный поворот к осуждению его на смерть без всякой с его стороны вины, которая бы могла навлечь на него немилость султана. Одним словом, в повествовании об этом факте у Дженнаби заметна какая-то неточность, некоторая недосказанность, коли не просто ошибочное известие.

Но тот же самый Дженнаби в другом месте своей истории вот что повествует про воцарение Менглы-Герая, и опять-таки в связи с экспедицией Гедюк-Ахмед-паши в Крым.

«В 880 = 1475 году великий султан Мухаммед-хан послал визиря своего, вышеупомянутого Гедюк-Ахмед-пашу с большим войском в море Понтское на завоевание области Кафской... Когда упомянутый Гедюк-Ахмед-паша достиг города Кафы, то высадился и осаждал его, пока не одолел и не покорил его. Затем он покорил еще несколько крепостей и замков. Потом он обратил завоевание на крепость Манкуп. Это большая крепость на вершине высокой и труднодоступной горы. Ею завладели греки и утвердились в ней. И пошел упомянутый Ахмед-паша тем трудным путем, пока не утвердился в крепости и не завладел ею. И захватил он несколько христианских князей в крепости и отослал в султанскую Порту. И был между теми князьями Менглы-Герай-хан, отставной владыка Дэштьский. Его одолели братья его: отняли у него царство и принудили его запереться в крепости Манкупской. Когда же Менглы-Герай-хан прибыл в Высокую Порту, то могущественный султан, блаженный Баязид (sic!) спустя некоторое время послал его в Дэшть в сопровождении большого войска. Отправился Менглы-Герай-хан и овладел Дэштью, и подчинил ее султану румскому. И это была первая область, которой овладели султаны дома Османова в Дэшти»168.

Приведенное место из истории Дженнаби сличено мной во время моего пребывания в Константинополе с кодексом, находящимся в библиотеке Ашира-эфенди под № 608. В нем, на листе 264 verso, находится буквально то же самое, за исключением трех несущественных вариантов. Это место повествования Дженнаби замечательно тем, что там водворение Менглы-Герая в Крыму приписывается преемнику султана Мухаммеда II, Баязиду II (1481—1512). Конечно, Дженнаби мог тут просто-напросто обмолвиться; а можно думать, что эта обмолвка была у него сознательная: причина ее заключалась в таком времени совершения описываемого им факта, которое с точностью не могло быть им указано, так как приблизительно приходилось или в конце царствования султана Мухаммеда, или в начале царствования сына его Баязида. Последнее же наше соображение находит себе оправдание в том свидетельстве Дженнаби, по которому отправка Менглы-Герая в Крым состоялась не тотчас после экспедиции Гедюк-Ахмед-паши, а по истечении более или менее продолжительного времени. Оно согласно и с вышеприведенными известиями некоторых историков о трехлетием пребывании Менглы-Герая в турецком плену.

Но г. В.-Зернов как-то недоверчиво относится к этим известиям, хотя в то же время не доверяет и турецко-татарским историкам, вовсе отвергающим факт взятия Менглы-Герая в плен турками169.

Поводом к такому недоверию его послужили главным образом сказания наших летописей про Менглы-Герая в 1475 году. В Воскресенской летописи читаем: «Того же (6983 = 1475) лета Туркове взяша Кафу... Азигирееву орду, Крым и Перекопь осадиша дань давати, и посадиша у них меншего сына Азигиреева Менлигирея, а два брата его, Азигиреевы же дети, убежаша»170. Затем несколько далее в той же летописи говорится: «Того же (6984 = 1476) лета посла царь Ахмат ордынский сына своего с Татары, и взя Крым и всю Азигирееву орду, а сына Азигиреева Менгирея съгна, его же Турки посадиша»171. Выходит таким образом, что турки в 1475 году, т.е. во время своего нашествия на Крым, посадили Менглы-Герая на ханство, а в следующем 1476 году он был опять прогнан ханом Большой Орды. Следовательно, ему некогда было сидеть в плену у турок. Но летописное известие, по добросовестным изысканиям самого почтенного ученого, стоит совершенно одиноко. Все, что толкуют турецкие писатели о войне Менглы-Герая с Сейид-Ахмедом, ханом Тахт-Иля, кончившейся покорением Тахт-Иля Менглы-Гераем, уже по этому последнему обстоятельству не может относиться к тому нападению сына Ахмедова на Менглы-Герая, которое по нашим летописям случилось в 1476 году. Зато их повествование так близко сходится с сведениями, сохранившимися в Делах Крымских и в летописях наших о покорении Менглы-Гераем Большой Орды в 1502 году, что невольно, говорит г. В.-Зернов, приходишь к заключению о тождестве описанного в обоих памятниках происшествия172. Тождество это еще подтверждается сходством рассказа турецких писателей и наших летописцев о плене Муртазы-султана и вторжении брата его, Сейид-Ахмеда в Крым, которое рассказывается в наших летописях под 1485 годом173. Сведение о пленении Муртазы находится даже и у Барбаро, и было, по мнению г. В.-Зернова, занесено им в описание своих путешествий «только понаслышке», ибо он еще в 1479 году вернулся на родину, а в 1487 году составлял описание своих путешествий. «Вывод из этого, — говорит г. В.-Зернов, — очевиден: происшествия, описанные турецкими писателями, обнимают период времени от 1484 до 1502 г., и рассказанное ими успешное вторжение Сейид-Ахмеда в Крым не то, о котором паши летописцы говорят под 1476 г., а совершенно другое нападение золотоордынцев»174. Такой вывод его опирается главным образом на то, что турецкие писатели ведут свои повествования «без означения года» и, как «мало знакомые с хронологией, могли слить происшествия нескольких годов в одно целое и придать им такой вид, будто они сменялись одно другим»175. С таким соображением можно охотно согласиться, а для большей его прочности присовокупить еще то предположение, что не кроется ли причина ахронизма повествований турецко-татарских писателей в умышленном игнорировании ими факта пребывания в турецком плену Менглы-Герая.

Несмотря на все это, «главный вопрос, — заключает г. В.-Зернов, — остается все-таки неразрешенным»176. Он и останется таковым навсегда, если и мы тоже останемся при безусловном доверии к хронологической точности наших летописей в вопросе о крымских событиях 1475 и 1476 годов. Но это доверие как-то невольно кажется незаслуженным, если принять в соображение, что о таком крупном происшествии, как вторжение в Крым турок и произведенные ими там завоевания, в наших летописях сказано чересчур уж кратко, и что вообще история Крыма за всю эту эпоху весьма запутана, по словам самого же г. В.-Зернова177. Вышеприведенное замечание его относительно турецких авторов, что они, будучи мало знакомы с хронологией, могли слить вместе происшествие нескольких годов, мы думаем, с одинаковой справедливостью может быть применено и к составителям наших летописей: они, по той же самой причине малого знакомства с хронологией быстро чередовавшихся тогда фактов, также могли слить в одно целое события хоть и близкие друг к другу по времени, но все-таки не одновременные; или же, напротив, могли раздробить и развести по разным годам происшествия, которые в действительности не были отдалены одно от другого большим промежутком времени. Пример первого мы видим в отношении утверждения Менглы-Герая на ханстве с помощью турок в 1475 году, т.е. во времени нашествия их на Крым, а доказательство последнего видим в упоминании под 1476 годом о таком нашествии на Крым золотоордынцев, о котором ничего не знают другие историки. В самом деле, если и Барбаро, нарочито интересовавшийся краем, который он посетил и о котором собирал сведения, мог говорить только понаслышке, то ведь и летопись составлялась не все же на основании самых достоверных показаний очевидцев, в особенности когда дело шло о событиях, происходивших в чужой земле. За доказательствами не надо далеко ходить. В числе дел по сношению с Крымом есть наказ послу великого князя Ивана Васильева Тимофею Скрябе, в котором между прочим ему повелевалось держать такую речь к Менглы-Гераю: «Князь велики велел тобе говорити: нынеча пак ко мне весть пришла, что Ахмата царя в животе не стало... А нынеча хто будет на том юрте на Ахматове месте царь, и покочюет к моей земле, и ты бы пожаловал, на него пошел. А язь челом бью»178. Вслед затем читаем вот что: «Память Тимофею. Какими делы будет изолгалася та весть, что Ахмата царя в животе нет, а учинится тамо весть, что Ахмат царь покочюет к великого князя земле, ино говоряти царю, чтобы пожаловал, на Ахмата царя пошел. А будет ся то не изолгало, будет полная весть, что Ахмата царя в животе нет, а будет на Ахматове месте иной царь, а какими делы покочюет к великого князя земле, а учинится про то весть Тимофею, ино говорити царю, чтобы пожаловал, на чем слово свое молвил великому князю и ярлыки дал, что ему с великим князем быти заодин на всякого недруга»179. Тут уже не летописное повествование, а деловой акт, касающийся весьма важных международных отношений, и тем не менее послу предписывается разговаривать с Менглы-Гераем надвое, будет ли полная или неполная весть о смерти золотоордынского хана Ахмеда. Если в таких важных, составлявших интерес дня, сведениях самими современниками событий допускалась возможность неверности, ошибочности их, то почему бы же эта ошибочность не могла вкрасться и в летописные сказания, которые основывались не на более солидных и достоверных данных.

Следовательно, разногласие наших летописей с другими источниками касательно первоначального водворения в Крыму Менглы-Герая, в качестве турецкого вассала, и изгнания его золотоордынцами может быть устранено, если мы не будем слишком строго держаться летописной хронологии и решимся считать цифры 1475 и 1476 лет приблизительными датами, принимая в соображение важность фактов и при этом чрезмерную краткость летописного сказания о них. Составитель летописи знал, что турки приходили в Крым и учинили там какие-то завоевания; что Менглы-Герай был посажен ими на ханство, и он вкратце, мимоходом упоминает об этом, не гонясь за хронологической достоверностью. Вторично, говоря о вторжении золотоордынского хана в Крым и об изгнании оттуда Менглы-Герая, летописец замечает об этом последнем: «его же Турки посадиша», опять-таки имея в виду вообще совершившийся факт, безотносительно к определенному времени: Ахмед согнал того самого Менглы-Герая, которого турки посадили, а когда посадили — это все равно было для летописца. Его гораздо более интересовали различные небесные знамения, наблюдавшиеся в ту пору в его отечестве, которые он тут же преподробно и описывает, нежели война между татарскими ханами, происходившая где-то в отдаленном и мало известном ему Крыме.

Памятники дипломатических сношений Москвы с татарщиной показывают, что в 1477 году эти сношения велись с Крымским ханом Джаныбеком. Незадолго же пред тем, в 1775 году, Менглы-Герай через посла своего Девлетек-мурзу просил великого князя московского взять к себе на службу Джаны-бека, о чем раньше тщетно хлопотал и сам Джаны-бек. Но великий князь Иван Васильевич изъявил потом согласие на принятие его только в угоду приятелю своему Менглы-Гераю180. Откуда же и по чьей милости Джаны-бек попал в Крымские ханы в пору временного исчезновения Менглы-Герая, в точности не известно.

Можно, впрочем, предполагать, что Джаны-бек был из числа тех ханских царевичей, которые вели жизнь бесприютных скитальцев, властительское положение которых было делом чистой случайности, не опираясь ни на доблестные качества, ни на влияние и популярность среди местного татарского населения. На это указывает между прочим эпитет «казака», которым наделяет Джаны-бека великий князь Иван Васильевич в конфиденциальном поручении посланцу Темешу, велев сказать ему: «Ино язь и первие того твоего добра сматривал, коли еси был казаком»181. Он-то, вероятно, и сидел в заточении в Суданской крепости в первое ханствование Менглы-Герая, с другим братом его, Нур-Даулетом. Последний некоторое время вторично числился ханом Крымским в 1778 году, ибо, по сказаниям польских историков, от него в этом году приходило в Польшу посольство одновременно с послом турецкого султана Мухаммеда к королю Казимиру182. Мало того: даже имеются монеты с именем Нур-Даулета, только неразборчивая дата на них, принимаемая Френом за 878 = 1473—4 г., не совсем-то согласуется с вышеприведенными известиями о времени его ханствования183 и, следовательно, подлежит сильному сомнению.

В конце концов и другие соперники Менглы-Герая, оба брата его — Нур-Даулет и Хайдэр, бежавшие около 1478 же года в Литву, также обрели свой опочив в Москве184. Г. В.-Зернов говорит, что будто бы «с 1487 года о Нур-Даулете нигде но упоминается»185; что «Нур-Даулет умер, кажется, около 1491 года, и что сведений об его смерти не имеется никаких»186. Теперь нам с точностью известно, что в посольских наказах и грамотах встречается целый ряд упоминаний о Нур-Даулете: еще в 1498 году Менглы-Герай в ярлыке своем к в. кн. Ивану пишет: «Царю брату моему болшому, Нурдовлату царю, поминок и поклон послал есми»187; но в сентябре 1503 года в наказе боярину Ощерину велено было сказать Менглы-Гераю, в случае если бы он стал справляться о племяннике своем Сатылгане, сыне Нур-Даулета: «А брата, господине, твоего не стало, и язь, господине, слышал, что князь великий хочет его (т.е. Саталгана) жаловати, дати ему то место, где отец его был»188. Дальнейшим подтверждением факта смерти Нур-Даулета служит то, что Менглы-Герай просит прислать ему из России «Нурдоулата царя брата старшого кость»189, на что велики князь московский изъявил согласие, извещая в грамоте своей: «Да и царица брата твоего жена царева Нурду-олетова Юмадыкова дочь, да и с костию брата твоего с Нурдоулатовою в Путивле будут»190.

Насчет же царевича Хайдэра еще в октябре 1487 года в. кн. Иван Васильевич наказал послу своему передать Менглы-Гераю, что «король (угорский) хочет послати выкрадывати его» из русской земли191. Блюдя интересы друга своего Менглы-Герая, в. князь Иван держал Хайдэра, по его выражению, «в крепости»; а для большей, вероятно, надежности при первом удобном случае сослал его в заточение в Вологду192. Г. В.-Зернов говорит, что Хайдэр был за что-то сослан, но тут же приводит рассказ о кровавой саморасправе Хайдэра с одним своим татарином, убившим его сына Бир-Даулета. Чего же проще было воспользоваться этой кровопролитной историей как предлогом к заточению почетного пленника в Вологду?

Джаны-бек же так и пропадает без вести после своего удаления в Россию: о нем не встречается никаких упоминаний в исторических памятниках.

Но все вышеописанные домашние счеты Менглы-Герая с своими обездоленными братьями и сношения по поводу их с московским государством происходили уже тогда, когда Менглы-Герай чувствовал под собой твердую почву после вторичного и окончательного восстановления его в ханском достоинстве с помощью и содействием Оттоманской Порты. Какими глазами она смотрела на то, что исходило в татарских владениях Крыма до этого времени, мы хорошенько не знаем. Официальная известительная грамота к хану Большой Орды указывает, по-видимому, на то, что оттоманское правительство все еще продолжало считать Крым в числе областей Золотой Орды. Известие польских историков, что посол султана Мухаммеда II к Казимиру «привел с собой посольство татарского принципала Нур-Даулета»193, свидетельствует, напротив, о том, что турки тогда начали входить в непосредственные сношения с представителями татарской власти в Крыму, помимо хана Большой Орды. Но грамота писана была в 1475 году, а посольство отправлялось в Польшу в 1478 году: за три года легко могла произойти перемена в политике Порты, ближе присмотревшейся к внутреннему строю Крымского полуострова и слабой связи его с татарским центральным узлом, видимо утерявшим всякое господствующее значение.

Последний из золотоордынских ханов, претендовавший еще на подвластность ему Крыма, однако же не вдруг отказался от этой своей претензии. На любезное извещение о взятии Кафы турками, полученное из канцелярии султана Мухаммеда II, хан Сейид-Ахмед отвечал таким же любезным посланием. Но это еще не значило, что ему очень было приятно утверждение турецкого престижа на крымской территории, правители которой до сих пор считались не более как подручниками общетатарского владыки, хана Большой Орды. Не дерзая на первых порах открыто протестовать против вторжения в Крым турок, ограничившихся пока только занятием генуэзских колоний, и, вероятно, питая еще надежду удержать свою гегемонию над татарским населением Крыма, Сейид-Ахмед не вытерпел, когда турецкий султан простер свои притязания далее, вознамерившись восстановить Менглы-Герая в звании Крымского хана, который хотя впредь должен был стать в известную зависимость от Стамбула, но зато считать себя свободным от всяких обязательных отношений в Тахт-Илю. И вот когда Менглы-Герай явился в новом чине султанского вассала, Сейид-Ахмед пошел против него войной, о времени которой столько существует спорных предположений, изложенных вами выше. Но, действуя осторожно, он, для разведки об истинном положении дел, выслал вперед брата своего Муртазу к турецкому посаженцу Менглы-Гераю, который хотел задержать шпиона и препроводил его в Кафу. В критический же момент Сейид-Ахмед, ободренный поражением Менглы-Герая, решился было попытать счастья и против самих покровителей своего соперника, турок: взял вероломным образом Солхат и осадил Кафу, местопребывание турецкого генерал-губернатора Касим-паши. Сейид-Ахмед сперва отправил к паше посла с предложением добровольной сдачи города. Хитрый паша сделал вид, что соглашается на такое предложение, и задержал посла на ночь. Наутро он расположился с ним в киоске, откуда виднелось море, рассматривать подарки, будто бы приготовленные им для Сейид-Ахмеда. В это время, по заранее состоявшемуся уговору, поспешно входит чауш, посланный будто бы от султана Баязяда, заявить паше о том, что султан страшно разгневан на Сейид-Ахмеда за его враждебность к Крымскому хану и разгром Солхата, и сделал распоряжение о примерном наказании дерзкого хана, отправив многочисленные корабли с множеством войска. Не успел мнимый султанский гонец договорить заученной им речи, как в самом деле на море показалась целая турецкая эскадра. С бортов кораблей сделан был салют пушечным залпом. С крепости отвечали тем же. Тогда паша обращается к татарскому послу, оглушенному неслыханным им дотоле пушечным громом, с такими словами: «Поди и скажи своему хану, что слуга падишаха не может стать слугой кому-либо другому, и пусть-ка он приготовится к битве». Устрашенный посол вернулся и пересказал все виденное и слышанное им Сейид-Ахмеду, до ушей которого также доносился грохот орудий. Тогда Сейид-хан и все его полчище устремились в бегство. Этого было достаточно для того, чтобы в положении соперников произошла совершенная перемена: сторонники Сейид-Ахмеда, Эдигеевские ногаи, тотчас же потеряли веру в своего хана и струсили; а сидевший дотоле в Кыркоре Менглы-Герай, узнав о бегстве Сейид-Ахмеда, вышел из своего убежища, собрал военные силы и пустился преследовать Ахмеда. Как всегда водилось в степных ордах, на потерявшего престиж Сейид-Ахмеда тотчас же восстали его собственные братья, думая обратить его несчастье в свою пользу. А кончилось тем, что этой сумятицей воспользовались одни только крымцы. Предводимые Менглы-Гераем и его сыном Мухаммед-Гераем, они добрались до самого Тахт-Иля и разгромили его. Сейид-Ахмед погиб во время одной свалки. Множество жителей его владений было угнано победителями в Крым. Благодаря этому, «в силу изречения Бедствия одного народа служат во благо другому, силы и войско Менглы-Герая увеличились, и он сделался самостоятельным ханом». Такими словами сочинитель «Краткой Истории» заключает свое повествование об окончательном утверждении Менглы-Герая на Крымском ханстве194.

«Разбитая Менглы-Гераем Орда уже более не восставала, и самое имя ее исчезло», говорит г. Веньяминов-Зернов195. Сколько сыновья Ахмедовы ни затевали предприятий с целью возвратить отцовскому юрту прежнее его значение, но все было тщетно. Менглы-Герай, как это видно из Дел Крымских, серьезнее занят был своими отношениями к Литве и Польше, чем к остаткам Золотой Орды, доживавшей свои последние дни. Мы, кажется, не ошибемся, если примем, что две грамоты Менглы-Герая, одна к великому князю Ив. Васильевичу, а другая «в Казань к Махмет-Аминю царю», обе от начала 1491 года, разумеют вышеописанные происшествия столкновения Менглы-Герая с Сейид-Ахмедом и Шейх-Ахмедом и поражение их при помощи султана Баязида. В первой Менглы-Герай писал великому князю московскому: «И нынеча нам недруг и тебе недруг стоит Ахматовы царевы дети. На Бога надеяся, сеи зимы у недруга ноги подрезав, кони есмя взяли у него без останка; нынеча как бы им отойти, ино силы нет, велми нынечя охудели, рать их королев сын побил. Султан Баязыт сее ж зимы тысячю своих холопов янычар ратью в десяти судех прислал, а твой человек Грибец то видел»196. Другая же грамота, писанная месяцем раньше, намекает на предшествовавшие столкновению притворно-миролюбивые сношения Менглы-Герая с своими недругами при посредстве султана. «С Намаганским юртом, — пишет он, — султан Баязыт, меж их вступився, в суседстве жили бы есте, молвил. И мы пак старую недружбу с сердца сложивши, на добре есмя стояли. И вето веремя от султана, Бакшеем князя зовут, посолством приехал Седихмат, Ших-Ахмат цари, Мангыт Азика князь в головах, от всех карачев и от добрых людей человек приехал, и шерть и правду учинили; и мы, роте их поверив, улусы свои на пашни и на жито роспустили. А послы их у нас были пред Крымом месяца сентября во вторый день, Сидяхмет, Шиг-Ахмат и Азика в головах, и сколько есь Намаганова юрта пришод, доны ваши потоптали, слава Богу самих нас Бог помиловал... а из недругов силу есмя выняли»197. Если это только один лишь эпизод из продолжительной борьбы Менглы-Герая с Сейид-Ахмедом и братом его Шейх-Ахмедом, то, по всем признакам, тот именно, который описан крымскими историками и приведен нами выше.

Позднейшие, главным образом европейские, историки, повествуя об окончательном восстановлении и утверждении Менглы-Герая в достоинстве Крымского хана, приводят целый договор его с султаном Мухаммедом II Фатихом, определявший впредь взаимные отношения ханства к Оттоманской Порте. Вот эти условия:

1) Султан никогда не должен возводить на ханство никого, кроме царевичей из рода Чингис-ханова.

2) Порта никогда ни под каким предлогом не может подвергать смертной казни никого из фамилии Гераев.

3) Владения хана и другие местопребывания членов дома Гераев должны быть признаваемы неприкосновенными убежищами для всех, кто бы ни находил в них себе приюта.

4) На общественной по пятницам молитве, хутбе, после имени султана должно быть поминаемо имя хана.

5) Ни на какую письменную просьбу хана не должно быть отказа со стороны Порты.

6) Хан во время похода имеет пятибунчужный штандарт.

7) Во всякую кампанию хан должен получать от Порты сто двадцать кисетов золота на содержание своей лейб-гвардии и восемьдесят кисетов на своих мурз и капы-кулу198.

Маловероятность существования подобного договора явствует прежде всего из тех обстоятельств, при которых будто бы состоялось его заключение: рассказывают, что Менглы-Герай уже читал последнюю молитву перед казнью, как вдруг пришло помилование от султана, а потом последовало чествование и назначение его ханом в Крым на условиях вышеприведенного договора199. Всякий договор предполагает известное равенство заключающих его, а тут мы видим с одной стороны абсолютного деспота, с другой креатуру, жизнь и смерть которого были в руках первого. Во-вторых, факт заключения договора с Крымским ханом как-то мало согласуется с общим образом действий султана Мухаммеда Фатиха в подобных случаях: он не любил входить ни с кем в обязательные отношения и отличался необыкновенной вероломностью, как это известно из его поступков с галатскими колонистами, с греческими патриархами и с гарнизонами многих сдававшихся на капитуляцию крепостей. В-третьих, вышеприведенный договор в этой своей форме впервые был опубликован Пейсонелем в конце прошлого столетия и потом уже с его легкой руки повторяется всеми историками. Ориенталисты Казимирский и Жобер, по-видимому, приписывают первоначальное открытие договора Ланглесу200. Но что г. Ланглее следовал в данном случае какому-либо из восточных источников, бывших в его распоряжении, на это нет пока несомненных доказательств; хронологические же соображения дают право предполагать, что он извлек вышеупомянутый договор из соч. Пейсонеля «Traite sur le commerce de la Mer Noire», которое явилось в свет раньше сочинения Ланглеса, и на которое Ланглее неоднократно делает ссылки.

В своих замечаниях касательно отношений Крымских ханов к турецким султанам Пейсонель между прочим опровергает существовавшее и распространенное в его время мнение о праве наследования престола Крымскими ханами от султанов османских в случае прекращения мужского поколения в династии Османской. Пейсонель говорит, что он справлялся и у ханских министров, и у татарских историков, и у других сведущих людей, но не нашел ничего подобного вышеприведенному предрассудку, повторенному, кстати сказать, и нашим почтенным историком Соловьевым201. В то же время Пейсонель высказывает уверенность, что в случае прекращения султанской династии турки непременно выбрали бы в султаны кого-нибудь из татарских царевичей, и пытается объяснить происхождение странного поверья одним случаем с Хаджи-Селим-Гераем, которого взбунтовавшиеся во время одной кампании янычаре будто бы хотели возвести на трон султанский202. Но в первом своем предположении Пейсонель ошибается, потому что не имел надлежащего понятия о том почти презрительном взгляде турок на своих братьев по крови и религии — татар, в котором он мог бы убедиться, заглянув в любое историческое сочинение турецких писателей; а второй факт не находит себе подтверждения ни у одного турецкого историка; Пейсонель же, приводя его, не указывает источника, откуда он его заимствовал. Между прочим он высказывает такое еще мнение: «Я не знаю, впрочем, — говорит он, — существует ли в архивах Оттоманской империи какой-либо особенный договор, забытый или игнорируемый даже татарскими принцами, который бы давал место этой претензии (т.е. претензии татарских царевичей на османский трон); но было бы странно, чтобы министры двора, которые сообщили мне в подробности все те условия, на каких ханы подчинились Порте, не имели никаких сведений о такой существенной статье»203. Теперь, когда уже приведено в известность столько важных исторических памятников турецкой и крымской истории, можно утвердительно отвечать на предположение Пейсонеля, что не существовало не только этой любопытной статьи, но и самого договора: ни в сборниках официальных грамот Муншиати Салатин Феридун-бея, ни у новейшего историка Джевдета, рывшегося в архивах и издавшего в свет некоторые любопытные архивные документы, нет и следов такого документа. Положим, что турецкие историки могли бы почему-нибудь скрыть его. Но даже крымские историки, да еще принадлежащее к фамилии Гераев, и те не приводят категорических доказательств его существования. Один Мухаммед-Герай говорит об этом, и то как будто повторяя темный слух, что был заключен письменный трактат между Мухаммедом Фатихом и Менглы-Гераем; но приводимые им условия этого трактата выражены в слишком общих чертах, сходных с теми напутственными речами, с которыми султаны обыкновенно обращались к новонареченным ханам при церемонии облечения их в ханские регалии. «После того как его (Менглы-Герая) облекли в пышные царские одежды, — читаем у Мухаммед-Герая, — они заключили между собою договор. Султан сказал: "Не станем мы, в противность чистому закону, при всяком удобном случае воевать друг с другом и наносить друг другу вред, а будем во всех делах оказывать взаимную помощь и, ведя брань с врагами веры, сквернообычными гяурами, будем мстить им. Впредь пусть род твой присягает мне, и на хутбе сперва пусть поминается мое имя, а потом имя того, кто будет ханом. Эти условия не должны выходить из рамок письменных договоров и должны быть соблюдаемы с обеих сторон". Хан тоже согласился на это и, удостоившись чести поцеловать руку (султана), получил знамя, барабан и литавры, и таким образом Бенглы-Герай-султан был назначен ханом в область Крымскую. Договоры обеих сторон были написаны, и он (Менглы-Герай) благополучно и с почестями отправился в пределы Крыма»204. Вслед затем однако же историк оговаривается, что «упомянутый договор с течением времени забыт народом, но известен у высокопочтенных падишахов»205.

Из доступных нам турецких источников вышеозначенный договор встречается еще в одном кратком биографическом реестре Крымских ханов, переведенном на французский язык г. Казимирским сообща с г. Жобером под заглавием «Precis de l’histoire des khans dela Crimee etc.»206. Рукописный экземпляр этого очерка, без заглавия и без даты, имеется в библиотеке Учеб. Отд. МИД. под № 368 и представляет тонкую тетрадку в 17 листов in-4, исписанную почерком настаълигк по 21 строке на странице. Очерк этот вовсе не есть извлечение из «Семи планет» Мухаммед-Ризы, как то думает г. Жобер207, а нехитрая компиляция какого-то позднейшего автора, ибо он заканчивается заметкой о Шагин-Герае, что «он, ставши ханом в 1161—1777 году, по прошествии семи лет сказал: "я отрешаюсь добровольно" — и отправился в Таманскую сторону»208. Но в этой турецкой брошюрке текст означенного договора имеет не ту редакцию, в какой он является у европейских писателей: он состоит всего из четырех пунктов, из коих три первые скорее напоминают своим составом условия, приводимые Мухаммед-Гераем, нежели Пейсонелем, а четвертый имеет совершенно особую форму; пункты эти следующие.

1) Никто из нас не должен творить убийства, если бы даже, в противность закону, и выступил один против другого.

2) Оказывая во всех делах друг другу помощь, мы будем мстить врагам нашим.

3) Имеющие быть после тебя (т.е. Менглы-Герая) ханы будут присягать мне и тем, кто будет после меня; отрешение и назначение (ханов) пусть принадлежит падишаху османскому.

4) Назначение кадиев для народа, находящегося в Кафе, Манкупе и в их окрестностях, ровно как и взимание десятины тоже принадлежит османцам: Крымские же ханы не должны в это вмешиваться; падишах же османский не касается права хана чеканить свою монету209.

Такое разногласие источников относительно состава и формы договора между султаном Мухаммедом II и ханом Менглы-Гераем еще более утверждает в нас убеждение, что предание об этом договоре принадлежит к области вымыслов, место и время происхождения которых обыкновенно трудно бывает выследить и указать с точностью. Простая инструкция, которая, вернее, была дана султаном Мухаммедом II Менглы-Гераю, как его подручному, и постоянно повторялась в стереотипной форме впоследствии всякий раз при назначении и отправлении в Крым каждого нового хана, превращена, должно быть, национальной гордостью потомков Менглы-Герая, в какой-то небывалый договор, имеющий вид международного трактата. Но добросовестные бытописатели даже татарского происхождения, как Мухаммед-Герай, и те, мы видели, принуждены сознаться в несуществовании подобного договора, хотя это сознание облекается у них в такую несколько деликатную форму — что, мол, этот договор со временем пришел в забвение у народа, хотя и известен самим падишахам.

Но в том-то и дело, что договор этот, кажется, не был известен и падишахам, или он также постепенно забыт и ими. Первый пункт договора скорее похож на любезное увещание или совет одного государя другому, находящемуся с ним в дружественных отношениях: в нем не содержится никакого категорически выраженного обязательства со стороны хана к султану210. Что же касается до порядка поминания имен султана и хана на хутбе, то вышеприведенному условию противоречит сообщаемый крымскими историками факт, что первенство имена султана на хутбе добровольно установлено только Ислам-Гераем II (1584—1588) вследствие его раболепства и легкомысленной трусости. Затем в некоторых дошедших до нас султанских бератах (грамотах), которыми вновь санкционировалось назначение в ханы или только подтверждалось признание известного лица в его ханском достоинстве новым турецким султаном, не встречается ни одной ссылки на какой-либо прежний договор или какой-нибудь иной акт официального значения, как на основание прав султана в деле назначения или отрешения Крымских ханов: такими основаниями выставляются или личное расположение и доверие султана к верности и преданности хана интересам Высокой Порты или же благоволение и признательность первого за доказанную ревность и услуги последнего, как это, например, видим в берате на имя хана Джаныбек-Герая II, данном в конце рамазана 1037 года = в мае 1628 г.211, или в султанском приказе крымским вельможам, изданном по случаю утверждения того же Джаныбек-Герая в ханском достоинстве212, и в другом подобном же высочайшем повелении213.

Довольно убедительным доказательством несуществования этого договора могут служить еще неоднократные противные духу и смыслу статей договора поступки турецких султанов относительно Крымских ханов, до предания смерти одного из них, именно Инайет-Герая I, казненного по повелению султана Мюрада IV214, включительно, никогда однако же не опротестованные никем, даже историками, которым тут представлялся самый удобный случай напомнить об акте государственной важности, если бы таковой существовал когда-нибудь в действительности.

Немаловажным аргументом против существования какого-либо договорного акта между турецким султаном и Крымским ханом, по нашему мнению, является также умолчание об этом акте в сочинениях османских писателей, специально трактовавших о взаимных отношениях между обоими властителями. Особенного внимания заслуживают два таких сочинения.

Одно из них неизвестного автора, по всем признакам — какого-нибудь визиря, представленное в 1050 = 1640 году султану Ибрагиму I (1640—1648)215. В статье десятой этого сочинения между прочим речь идет и о татар-ханах, т.е. о ханах Крымских. Автор начинает издалека: говорит о происхождении татар, о Тимуре, которого он как будто бы считает ближайшим предком Крымских ханов; потом делает характеристику самых ханов и в заключение дает султану наставление о том, как ему следует держать себя с татарскими ханами и царевичами на аудиенциях. Вот что говорится в этой статье. «Всевышний Господь да сохранит благородную особу все-щедрого и благополучного моего падишаха от заблуждений и да соделает его твердым на султанском троне! Державный государь мой! Тот, кого именуют Тимуром, татарин. За пределами Персии есть татарское племя, называемое узбеками, из них-то и происходит тот злосчастный хромец, которого зовут Тимуром. Он из потомков Чингиз-хана. Татарские ханы, которые ныне принадлежат к слугам моего государя, тоже из потомков Чингиз-хана. Есть царство, которое зовется Хатай и Хутан. Если теперь бы понадобилось отсюда поехать туда, то только через два года доедешь. Тимур был гяурский падишах216. Одолев падишахов исламских, он отнял у них (их владения). Впоследствии дети его стали мусульманами. Эти ханы217 из того рода. А в татарском народе правды нет; значит, это не такой народ, чтобы из него много вышло доброго. Когда хан умирает, и его место остается вакантным, то ханычи отправляются к вашему Счастливому Порогу, и кто из них первый на благословенном байраме бьет челом перед вашим августейшим стременем, тот и должен быть ханом218. Когда понадобится давать открывшуюся вакансию (хана), то извольте говорить так: ‘Ты воспитан моими щедротами; я тебе даю ханство и посмотрю, каков-то ты. Ты должен душою и телом стараться под моим августейшим покровительством. Я ожидаю услуг от тебя". Затем, повелев надеть ему соболью шубу и подпоясать разукрашенную саблю, пожалуйте ему украшенный (драгоценными каменьями) сюргуч219 и присовокупите такое предостережение: "Поступай согласно моему удовольствию и берегись моего проклятия220. У меня много благосклонности к тебе, так ты будь правдив". — Державный государь мой! Без крайней необходимости не следует сменять их221: Пребывалище их есть Крым, пустынная область, соседняя с неверными урусами, московами и ляхами»222.

С большими подробностями изображает властительские прерогативы Крымских ханов и их отношения к султанскому правительству Гезар-Фенн, специально занимавшийся архивными исследованиями по части государственного устройства Оттоманской империи и изложивший результаты своих изысканий в своем упомянутом у нас выше223 сочинении под заглавием, в котором находится следующая статья, посвященная исключительно изложению основных пунктов государственного строя Крымского ханства. «Глава седьмая: изъяснение уставов ханов Крымских, уставов высочайшего похода и уставов правительственных. Крымские ханы, будучи из рода Чингиз-ханова и из царей мусульманских, господ хутбэ и монеты, подчиняются и повинуются династии Османской. Отрешение, назначение и смена их обычно производятся со стороны высочайшего султаната. Но в грамотах и в других случаях, ради почтения и уважения их к своему падишаху, им отдают преимущество пред прочими государями. Все ханычи занимают места выше визирей; а на праздниках они первые подходят к целованию руки. Рассказывают, что когда в Валашском походе Гази-Герай-хан прибыл затем, чтобы сопутствовать покойному султану Сулейман-хану, то румилийский бейлер-бей со всеми румилийскими беями отправились в тот день приглашать его. Когда он подъехал к августейшей падишаховой палатке, то его ссадил верховный визирь, взяв его под мышки. Рядом с золоченным табуретом его величества падишаха был поставлен еще другой табурет. К нему обратились224 с такой речью: "Пожалуйте, хан; садитесь, брат". Хан же, соблюдая вежливость, не захотел сесть рядом с султаном, а сел, спустив свой табурет несколько ниже. Потом во время Яныкского похода, когда, пройдя через ляхскую страну, (хан) прибыл к верховному визирю Синан-паше, то верховный визирь со всеми бейлербеями и с бесчисленным войском вышел к нему навстречу, он же, сидя на коне, подал руку, чтобы поздороваться. По приезде он остановился в палатке главнокомандующего, несколько времени сидел с ним вместе и даже кушал поданные яства. Но умные люди заметили, что хан как будто остался недоволен поведением главнокомандующего, а особливо нашли неприличным, что он сам председательствовал, а хана посадил по правую сторону, "потому что, — как говорили, — ведь они уже четыреста лет ханы, господа хутбэ и монеты225: ввести (хана) в свою палатку значило унизить (его) до степени бейлер-бея". Да сколько было разных толков! например: "Следовало бы, — говорили, — в своем конаке разбить другие палатки да и задать царские пирушки"; так что одним из признаков такого поведения его присутствие хан счел то, что, не обращая внимания на него, повели речь с румилийским бейлербеем Хасан-пашою. Когда во времена Ибрагим-паши (хан) прибыл в Уйварскую кампанию226, то всякий раз как он бывало прибудет в то место, где находился Ибрагим-паша, этот возьмет его под мышки и ссадит с лошади; а когда он отправляется, то опять возьмет под мышки и посадит на лошадь. В нашем же веке эти церемонии отложены в сторону. В 1040—1630 году к адмиралу Хасан-паше в Кылбуруне приехал Джаныбек-Герай-хан. При встрече он так низко поклонился, что уж не поцеловал руки, а дошел до поцелования полы; а когда зашла речь об обращении Ибрагим-паши с Гази-Гераем, то паша сказал: "Этот наш особенный любимец — и до такой степени отстал теперь от почтительности!"»227

Гезар-Фенну, проследившему видоизменения отношений султана и турецких сановников к Крымским ханам в отдельных исторических случаях, насколько эти отношения выражались во внешних формальностях официального этикета, был прямой повод коснуться и документальных фактов, служивших основанием к определению этих отношений. Ему это было тем сподручнее, что он мог извлечь эти факты из тех же архивных источников, из которых он берет сведения касательно других статей внутреннего государственного устройства Оттоманской Порты и излагает их довольно подробно, приводя некоторые данные, по-видимому, в их подлинном виде. Но так как он этого не делает, то, значит, политические прерогативы Крымских ханов и фактическое согласование их правительственной деятельности с видами и задачами султанской Порты определялись обстоятельствами времени; общие же основания, на которых покоились эти взаимные отношения ханства и Порты, держались обычно хранившимся с обеих сторон преданием.

Из того, что есть принципиального в приведенных статьях из «Насихат-намэ» и из сочинения Гезар-Фенна, можно вывести лишь одно — что ханская власть в Крыму представляется только как бы отражением власти турецкого султана, только временным поручением, продолжительность которого зависела от степени благоволения и доверия старшего к своему подручнику, хотя это благоволение и доверие обусловливались ревностным со стороны хана исполнением обязанностей, сопряженных с его властным положением, и верной службой своему патрону. На практике же эти основные принципы применялись и осуществлялись так или иначе сообразно индивидуальным качествам личностей, носивших ханское звание, а также отчасти и по усмотрению представителей и исполнителей власти султанской, с которыми ханам надо было входить в непосредственное отношение. Расшатанность строгих начал единодержавной законности в Оттоманской Порте вследствие усилившихся до крайности безнравственного произвола и интриг временщиков, незримо или даже явно заправлявших во имя того или другого султана, не могли не оказывать своего тлетворного влияния на ход и положение дел в Крымском ханстве, с некоторыми особенностями, которые были неизбежны по требованию местных условий Крыма и применительно к личному характеру заправлявших его судьбами деятелей. При таких обстоятельствах вся дальнейшая политическая история Крымского ханства со времени утверждения над ним верховенства Оттоманской Порты складывалась и протекала при постоянном действии двух начал — местного, национально-татарского, стремившегося к полной самостоятельности и самобытности, и внешнего, постороннего, турецко-османского, старавшегося с возможно меньшими для себя хлопотами и затруднениями сохранить за собой верховенство над Крымом в чисто политических видах международного свойства.

Эта двойственность основ политического быта Крымского ханства заметна во всем — в территориальных границах, действиях двух властей, в совместном пользовании доходными источниками, в смешанной денежной системе и т.д., так что даже на основании документальных памятников иногда трудно разобраться в этом смешении и с точностью указать в иных отраслях государственного управления, где дело ограничивалось исключительно авторитетом власти ханской, и где этот авторитет опирается еще на другой, высший авторитет власти султанской.

Такая двойственность прежде всего сказывается в таких формальностях, как титул властителей и взаимное обращение их в официальной переписке. Турецкий султан в международных трактатах величает себя, между прочим, «падишахом Дэшти-Кыпчака»228 или, еще определеннее, «падишахом татарских стран — Кафы, Крыма, Дэшти-Кыпчака и Дагестана»229. В тоне же обращения в султанских грамотах к ханам замечается разница, проистекавшая от того, при каких обстоятельствах приходилось Порте сноситься с своим татарским вассалом. Например, султан Селим I Явуз писал Менглы-Гераю, величая этого последнего так: «Его сторона, убежище эмирства, источник правительства, упрочение счастия, стяжание благоденствия, обладатель владений почета и величия, шествователь по стезям славы и успешности, вспомогаемый разными дарами милостей Господа всещедрого». Родственное чувство подсказало ему тут присовокупить к имени своего тестя нежное название «батюшки»230. В другой раз к вышеозначенным высокопарным эпитетам прибавлены следующие: «Гордость хаканов Туранских, отличное совершенство дома Ильханского»231. Султан Сулейман I, преемник Селима I, извещая Мухаммед-Герая I, сына Менглы-Герая, о своем восшествии на престол, а потом о завоевании Родоса, вставляет в число почтительных обращений такие выражения: «Потомок султанов Крымских, хаканов чингизских»232. В конце XVI века, когда обнаружилась запутанность во внутренних делах Порты, повлекшая за собой колебание ее престижа и во внешней политике, султанская канцелярия превозносит хана Джаны-бека в таких высокопарных выражениях: «Достохвальный из династии ханской, избранный из фамилии ильханской, нашего Счастливого Порога благожелатель, наглядище взоров милости Божией»233. Верх канцелярской изысканности в титуле ханском представляет грамота, сочиненная Ходжой-эфенди, к Мухаммед-Гераю, которого приглашали идти на помощь турецкому главнокомандующему в персидском походе; в ней в числе множества непереводимых на русский язык вычурных эпитетов встречаются такие ублажения: «Первосвет утра счастия, зрачок глаза благополучия... свет очей надежды факела дома мужей утверждения, блестящая звезда хаканского востока, потомок ханов раежителей, радостный исход правды и милости высокостепенных ханов вселенских»234. Тут напоминалось и об искренней взаимной дружбе между прежними Крымскими ханами и султанами османскими, и о всегдашней готовности последних исполнять всякие желания первых235. Это однако же не помешало в скором времени свергнуть только что провознесенного и препрославленного хана за то, что он не «оказывал внутренней привязанности и раболепства его величеству падишаху и не служил с полной искренностью вечной вере и державе, как ни один из его высокоприродных предков»236; за то, что он не прилагал никакого подобающего старания и тщания к выполнению ни одного из возложенных на него высочайших поручений и не выказывал никакой охоты снискать высочайшее расположение на подданнический манер прежних ханов»237; за то, что он «в деле управления проявил полную небрежность и нерадение и, когда обнаружились на пространстве ханства некоторые худые обстоятельства, он не мог предохранить тех областей от зловредности мятежников и поддержать законы и уставы прежних ханов»238.

Ханы, в свою очередь, смиренно называли себя рабами престола его величества владыки века, «покорными слугами»239, при случае однако же напоминали Порте о старинном, освященном временем и традицией порядке назначение их. Следовательно, у татар существовало какое-то обычное право, которое могло и долженствовало ограничивать произвол османских деспотов и их могущественных клевретов, парализовавших своим вмешательством самобытный склад и ход жизни крымского юрта и мешавший образованию в нем правильно организованного государства, население которого могло бы при дальнейших благоприятных исторических обстоятельствах постепенно выйти из прежнего полудикого, варварского состояния и повести жизнь, свойственную прочим культурным народам.

В чем же состоял этот основной закон, или обычай, на который Крымские ханы пробовали было опереться в установлении надлежащих отношений к османскому владыке и к его Высокой Порте? Закон этот, по ясному и неоднократному свидетельству турецко-татарских источников, состоял в том, что «ханство жаловалось с предпочтением годов и возраста»240; заключался в строгом соблюдении прав старшинства членов властвовавшей династии, и притом не только в преемстве ханской власти241, но и в простом обыденном быту. Татарский историк Мухаммед-Герай по одному случаю говорит на этот счет следующее. «В старинном обычае чингизидов узаконено, что если один ханыч хоть на день, даже на час старше другого, то младший по возрасту оказывает полное почтение и уважение старшему: где бы ни встретился, сподобляется рукоцелования. Этот достохвальный обычай повелся у них исстари и обратился в строгое правило. А в особенности, когда меньшому брату даваемо было назначение, то большой брат должен был удаляться из Крыма»242. Этот закон, вместе с которыми другими местными татарскими обычаями, не получившими формы письменного кодекса, а соблюдавшимися до поры до времени на практике в виде народного предания, в разных памятниках называется чингизова торэ243.244 Иногда им присваивается название старых правил татарских?245, старых обычаев татарских?246, обычаев прежних царей чингизидских247, старого обычая чингизидского?248, и т.п. Гезар-Фенн также, сделав краткий очерк государственного быта крымцев, говорит: «Существующие у них постановления все канонические, которые они на своем языке называют торэ, хотя они относительно вероисповедания своего претендуют, что они, мол, хапэфитского толка». Во всех исчисленных и им подобных случаях действовавшие у татар обычные порядки называются чингизскими, или просто старинными, в отличие от порядков и правил новых, введенных со времени утверждения в Крыму турецкой гегемонии; притом все они причисляются к категории канонов, как остатки внемусульманского быта, в противоположность законопостановлениям мусульманским — шариату, на что имеются ясные указания у историков. Они рассказывают про Мюрад-Герая I, что он, перечисляя слабости предшественника своего Селим-Герая I, которого он недолюбливал, между прочим говорил про него, что он «слишком уж подчинялся велениям царей османских и совершенно упразднил торэ чингзскую; применяя ко всякому делу шариат, он причинил вред Крыму». Затем этот, взбалмошный, по мнению благочестивнх историков, хан издал повеление, чтобы опять все дела в татарском войске решались по чингизской торэ, а чтобы книга шариата была вовсе оставлена и забыта, и вместо казы-аскера назначил из крымских вельмож высшим блюстителем правосудия торэ-баши, которого недовольные просители будто бы по тысяче раз в день ругали гяуром. Наконец, некий Вани-эфенди усовестил хана: придя в султанском лагере поздравить Мюрад-Герая с прибытием, он кстати пояснил ему, что «вера и брак того скверного человека, который предпочитает чистому шариату установившийся обычай, называющийся в Высокой Державе каноном, а на языке татар чингизской торэ, нуждаются в их возобновлении»249. По замечанию историков, хан внял разумным внушениям Вани-эфенди — послушался его совета и отменил свое прежнее распоряжение относительно восстановления силы правил старинной торэ и предпочтения ее шариату250.

Относительно происхождения слова торэ существуют различные мнения. Катрмер говорит, что слово монгольского происхождения, или, скорее, тюркского, и что его не следует смешивать с подобозвучным словом, употребляемым арабами для названия пятикнижия Моисеева251. Равным образом он предостерегает от смешения этого слова с одинаковым по начертанию тюркским же словом которое значит «князь, или глава»252. Но в словарях обыкновенно не замечается вышеуказанного различия. В киргизском, например, слово торэ значит «султан» и «судебный приговор, решение»253. Ахмед-Вефык объясняет значение слова такими синонимами (см. текст оригинала)254. А Вамбери, кроме означенного отождествления, еще допускает тожество слова торэ с турецким тугра — названием султанского шифра, который мы видим в начале султанских грамот, на монетах, орденских знаках и т.п.255. Но Ахмед-Вефык турецкое тугра — ставит в связь с персидским словом, которое, по его толкованию, значит «сокол с распростертыми крыльями, род большого и сильного сокола, или орла»256; у Вуллерса: Genus avis venaticae257. Но когда именно образовалось слово с изъясненным у Ахмед-Вефыка значением, и точно ли оно имеет или имело когда-нибудь какое-либо соотношение с татарским, на это не имеется несомненных данных в существующих памятниках. В одной грамоте Шагроха, писанной в818=1415 г. к турецкому султану Мухаммеду I (1413—1421), есть выражение: «по правилу торэ османской»258, но это не более как стилистический оборот канцелярского свойства и поставлено лишь для соответствия с другой фразой: «по требованию торы ильханской», и притом составитель шагроховой грамоты в употреблении терминов сообразовался с официальным словарем страны своего государя, а не с османской терминологией, тем более что грамота-то писана по-персидски.

Нужно заметить, впрочем, что слово торэ существует и в манджур-ском языке в форме дорд также с значением «закон, долг, правило, обычай» и т.п.259. Наконец синологи не без некоторого основания указывают на китайское даор — «дорога, путь, закон», как на первооснову слова торэ, получившего особенную популярность у народов тюркских, многое позаимствовавших из Небесной Империи, относящееся к государственному строю и гражданским порядкам. Наконец нельзя совершенно игнорировать и звуковой близости слова торэ с еврейским названием пятикнижия Моисеева. Было бы рискованно теперь усматривать какую-либо связь или преемственность между двумя законоположениями разных по крови и религии народностей; но усвоение народом чужого термина с новым значением также не представляет ничего диковинного: взяли же турки османские от греков слово κανών и употребляют его в том самом значении, какое имело у татар слово торэ. Подобное заимствование можно подозревать и в рассматриваемом нами случае. К такому подозрению дает повод то, что в тех местах, где властвовали татары, некогда было большое царство хазар, исповедовавших закон Моисея. Последние археологические открытия в Семиреченской области свидетельствуют о принадлежности некоторых тюркских племен к христианско-несторианскому исповеданию веры еще до времен Чингиз-хана. Но все это пока может быть отнесено лишь к числу догадок, нуждающихся в других более прочных и положительных данных для того, чтобы стать убедительными в своем правдоподобии.

Каково бы ни было этимологическое образование слова торэ, важно заметить, что оно было именем неписаных обычаев, имевших для татар силу и обязательность закона в делах государственного свойства, как, например, в преемственности власти, и в бытовых отношениях частных лиц, например в судебных тяжбах. Будучи противополагаема своду писанных мусульманских законов, шариату, старо-тюркская торэ именно уважалась лишь дотоле, пока еще жив и силен был дух татарского населения Крымского ханства, и поневоле все вытеснялась шариатом, от усиленного влияния соприкосновения крымцев со стамбульцами со времени утверждения турецкого верховенства над ханством.

При отсутствии признанного кодекса законов, определявшего правовые отношения в границах владычества династии Гераев, мы можем составить себе понятие об этих отношениях лишь по отрывочным указаниям, которые встречаются на этот счет у турецко-татарских историков и иных писателей, и притом по указаниям, относящимся к разным эпохам. По ним же мы можем иногда судить, как изменялось значение тех основоположений, которые прежде имели силу законов, но по обстоятельствам утратили ее.

Возьмем хоть, например, вышеприведенное исконное правило чингизидской торэ относительно прав старшинства членов царствующей династии в порядке преемства власти и во взаимной между ними иерархической субординации. История ханства представляет целый ряд самых вопиющих нарушений этого правила, проистекавших от разных причин — иногда от деспотического упрямства султанов, нередко от строптивой необузданности самого татарского населения, особенно привилегированной части его, беков и мурз, но чаще всего от взаимного соперничества и происков самих же членов Герайского дома, а также от интриг и козней турецких вельмож, близко стоявших к кормилу правления в Оттоманской Порте. Любопытные рассуждения по этому вопросу находим у турецко-татарского историка Мухаммед-Герая, который любит время от времени перемежать свое повествование общими философскими размышлениями. А как этот человек сам был природный крымец, да еще из ханской фамилии, и в то же время провел всю свою жизнь в Турции, то его суждения заслуживают полного внимания, так как они основывались у него на знании быта и жизни своего отечественного Крыма и на наблюдениях над тем, что творилось в Оттоманской Державе. Будучи благочестивым мусульманином, Мухамед-Герай одинаково скорбит и о падении Азова под ударом русских, и о покушении венецианцев на Морею, ибо и в том и другом случае гяуры одолевали правоверных. Отсюда его политические рассуждения прежде всего относятся к Оттоманской Порте, а потом уже касаются и Крымского ханства; его патриотизм сперва вообще турецко-мусульманский, а потом уже и специально крымско-татарский.

Рассказав об осаде и сдаче Азова русским и изобразив, как русский царь Петр I отовсюду стянул к себе всех проклятников, хитрых на всякое лиходейство, располагая при этом несметными денежными средствами, Мухаммед-Герай говорит: «Прискорбно нам описывать эти бедственные обстоятельства; но что же делать, коли весь наш век в этом прошел; поневоле надо продолжать писать»260. Затем, поведя речь о причинах бед и несчастий, приключившихся Высокой Державе, он находит три причины, состоящие в тесной связи между собою. Одна из них заключается, по его мнению, в ненормальности отношений Порты к Крымским ханам и в проистекающей отсюда ложности положения последних в делах внутреннего управления и в вопросах международной политики.

«Третья причина, — говорит он, — вот какая. Возьмут привезут одного султана из ханских царевичей и с почетом и уважением делают ханом в Крыму. Становящийся ханом султан с тогдашним великим визирем заключают договор, по которому они обязываются употреблять всевозможные старания, чтобы помогать друг другу в войне. Дав это слово, ставший ханом счастливец отправляется в свои крымские владения. Удастся ли, не удастся ли ему достигнуть Крыма, а уж он заботится о походных приготовлениях. Но когда буйные и безрассудные из обитателей Крымского государства захотят двинуться, а хан не изъявит на это своего согласия, то как только он попытается которых-нибудь из них взять в руки и подчинить своей власти, остальные дураки соберутся на сходку и составят представление, которое и отправят с одним или двумя негодяями к Двери Счастья. Конечный смысл этого представления очень скверный: "Мы, мол, не желаем этого хана". Напишут также одну, две кляузы. А нежеланный хан, чтобы выслужиться пред домом Османским, требует отборного войска: все хочется дело исполнить в совершенстве; а потому другой вины его не бывает, как только разве когда он скажет, что с какими-нибудь птичниками да рабочими ничего нельзя сделать путного. Сей ничтожный раб261 несколько раз находился между ними и все видел своими собственными глазами. Дело в том, что в Высоком Пороге эти представления принимают без разбора, не исследуя ни главного, ни частностей; а потом сейчас же шлют капыджи-баши с ферманом и отрешают хана в отставку. А того не знают, что ведь ханы тоже из древнего царского рода; что они также тень Божия; что отставка им горше смерти, по изречению: "Ссылка все равно что казнь"; что, по священному закону мухаммедову, царям отставку давать не так легко: надо, чтобы они были нечестивцы. Их вздохи и стоны отмстятся нам. Вот если кто из них поступает против священного закона и творит притеснения или вводит новшества, то мы должны им противодействовать; отрешение же хана по словам каких-нибудь мятежников татарских есть чистое бесславие. Да и визирь, который заключает условие с отставным ханом, также не вечно остается на своем месте. Поступит на его место другой, и тотчас же действует по представлению и словам негодной толпы: невинного падишаха свергают с трона его; не давая ему высказать своего объяснения, попирают честь его наравне с землей и ссылают на остров Родос. Справедливо ли это? Отставленный и не знает, за что с ним так поступают: разве за ревностную службу османам? "Посмотрим, как-то станет действовать посаженный на наше место", думает отставной хан, сидя и наблюдая в углу уединения. А тут, в Порте, между тем привезут какого-нибудь несчастного и с почетом и помпой делают в Крыму ханом. «Ступай, — говорят ему, отправляя его в свои владения, — и не будь подобен прежнему хану: будь тщателен насчет военной готовности и помогай в первом же походе". Как только он отправится в Крым, то уж дорогой задумывается над поступками человеческими и узнает, какому бедствию подвержен он, да только уже все тщетно. Требовать отборного войска во время похода он боится: если обратится к бекам и мурзам и скажет сердитым тоном: "Разве я не падишах вам?! Такое-то количество войска должно со мною отправляться в поход!", так они и вовсе слушать не станут. А коли скажет: "Я насильно возьму, послужу вере и Державе", то они возненавидят его и обратятся к прежнему хану. Таким образом, делать нечего: становящиеся ханами, по необходимости, забывая свой долг служения дому Османскому, предаются изысканию средств против собственной немочи. Из боязни за собственное благополучие они не решаются поступать вопреки нраву беков и мурз, даже и виду в этом не показывают. Снискиваемые ими деньги и благосостояние отдают им; живя под сенью их охраны и мороча пустые головы татарских народ-цев, тоже носят ханское звание: да и как иначе возможно быть самостоятельным падишахом? Короче, когда со стороны османлы последует приглашение на войну, хан, кое-как выпрашивая у беков, отряжал скольких-нибудь в роде птичников, т.е. поденьщиков и рабочих. Если тысячи три человек было, то, боясь османлы, доносил, что послано тридцать тысяч человек отборного войска. Да и большинство тех-то вовсе были не татары, а кто домашки, т.е. от рабов родившиеся рабы; кто разбойники, которые, совершив преступление, бежали из владений оттоманских, пришли в Крым и переоделись татарами; кто черкесы, кто русские и молдаване. Среди подобного разновидного сброда много ли таких, которые видели сражение?! Не найдется и одного из тысячи. Что можно поделать с таким войском, которое ни на что не способно, кроме бегства с поля битвы и грабительства?! А будь-ка не так, как изъяснено выше — не будь Крымские ханы отрешаемы по представлению их (жителей Крыма), а управляй-ка хан самостоятельно, а будь-ка беки и мурзы взяты в руки?! Можно же было сорок тысяч татарского войска оставлять для охраны Крыма, да сорок тысяч выводить частью из Крыма, частью из Аккермана и Ногая, в продолжение года или двух годов зимовать в окрестностях Белграда и Темешвара, делая набеги на гяурские владения, грабя и сжигая города и деревни их, так что не только немец, но даже так называемый у них папа римский, и тот, как утверждают, с перепуга бросил отечество! Так было во время похода султана Сулеймана I, победителя немцев. Таковы были деяния Селим-Герая...» и т.д.262.

Правда, что Мухаммед-Герай несколько страстно говорит об отношениях Порты к Крымским ханам, и в его словах заметно преобладает склонность быть снисходительным к образу мыслей и действий ханов, сваливая всю тяжесть вины пред историей на одну Порту. Но что обсуждаемое им явление несомненно, это подтверждается свидетельствами турецких историков. У одного из них, особенно сведущего и талантливого, а именно у Наъимы, писателя конца XVII и начала XVIII века, рассказан эпизод из крымской истории, относящейся ко времени царствования султана Мюрада IV (1623—1640), самым очевидным образом рисующий те же самые вещи, о которых Мухаммед-Герай трактует отвлеченно, обобщая частные явления. Тут мы видим характеристику отношения хана к крымцам, к представителю султанской власти к Крыму, кафскому генерал-губернатору, и обращение султана с ханом. Последнее особенно наглядно изображено у него в подробном описании церемонии наречения в ханы, рассказанной историком со слов одного из нареченных, Ислам-Герая, который и является главным героем самого эпизода.

«Когда хан вошел внутрь дворца, — передает Наъима, — его величество падишах бодро восседал, опершись боком на золотошвейный тюфяк на краю бассейна в простой шапочке. Хан поцеловал землю и встал, а его величество падишах, не тронувшись и не переменив положения, повел такую речь: "Видишь, Ислам! Вот я тебя сделал ханом. Посмотрю, каков ты! Ты должен быть другом моего друга и врагом моего врага". После этой речи хан опять поцеловал землю и встал. "Всевышний Бог, — отвечал он, — да сохранит от заблуждений особу благополучного моего государя! Если Богу угодно, я не сделаю упущений по службе, только пусть пребудет надо мною благословение моего государя!" — "Благословение мое над тобой. И ты, и твои деды и отцы — вы пользовались хлебом-солью благостыни моих великих отцов и дедов; так ты должен послужить мне правдой. Смотри, будь осторожен: гляди только на меня и не слушай слов никого другого!" — "Правда, — молвил в ответ хан, — мы питомцы милостей и щедрот государя и рабы его". — "Сколько тебе лет и каково ты садишься на коня?" — опять обратился султан. "Государь, мне всего сорок лет, а садиться на коня я только теперь начинаю. Мне хорошо, государь, под твоей державой". — "Ну, ступай же; я посмотрю, как-то ты будешь другом моего друга и врагом моего врага". — Когда султан изволил говорить это, ичь-огланы держали наготове прекрасную соболью шубу, крытую парчой. Султан дал знак — хан поцеловал воротник шубы, которую надели на него; дали и украшенную драгоценными камнями саблю, которая тоже была препоясана ему. Поцеловав землю, он вышел вон. Вслед за ним вышел и верховный визирь Мухаммед-паша. Тогда хан, гордясь лаской падишаха и словами его "Гляди только на меня и не внимай словам никого другого", обратился к верховному визирю и сказал: "Так как вы меня сделали татарским ханом, то впредь подставляйте ухо к тому, что я буду писать. Не осаждайте меня предупредительными письмами, что с таким-то, мол, гяуром не хмуриться, такому-то показывать вид расположения, с таким-то не ладить, такого-то не огорчать, с таким-то так-то поступать; заглазно давая отсюда распоряжения по тамошним делам, не путайте меня, чтобы я знал, как мне надо действовать. У меня немыслима дружба с гяурами. На будущее время у нас с ними посредничать будет сабля. Дружить с ними, желать мира с ними немыслимо". Говоря так, хан неуместно наговорил много повелительных, горделивых речей (замечает турецкий историк). Что же касается верховного визиря Мухаммед-паши, то он, будучи человек светский, вежливый и обходительный, очень мило ответил: "Пусть только Бог помогает — в ваши дела не станут вмешиваться" и вышел»263.

Пройдя вышеописанные, не очень лестные для человеческого самолюбия, мытарства в Порте, ханы, в свою очередь, подражали, как могли, султанам в своем придворном этикете у себя в Крыму. Некоторые сведения о подобных ханских претензиях мы имеем опять-таки от Гезар-Фенна, описывающего прерогативы и иерархические степени главнейших после хана сановников в Крымском ханстве в особой статье под заглавием: Канон ханских братьев. «Младший брат ханский, — пишет Гезар-Фенн, — бывает калгою, занимает место наследника, а тот, который моложе калги-султана, бывает нур-эд-дином. У каждого из них есть своя резиденция: калга-султан живет в Ак-мечети, в четырех часах пути от Бакчэ-Сарая, а нур-эд-дин-султан живет близ деревни, именуемой Качи264, на один час пути от Бакчэ-Сарая. У каждого есть свой везирь, дефтердарь (бухгалтер) и свой судья. Их распоряжения не отличаются друг от друга. Но только хутбэ и монета принадлежат его величеству хану. Если калга и нур-эд-дин бывают сер-аскерами, то из случающейся добычи получают десятую часть. А когда войско войдет в Крым, хан назначает своего агу собирать "сауга". Сауга на их языке значит "пятая часть". Каждый из них — самостоятельный господин казни и расправы. На своих приказах, которые называются ярлыками, они выводят тугру и прикладывают миндалевидную печать. Когда принимают пищу, то едят, подобно прочим царям, в одиночку; вот если прибудет какой-нибудь большой человек от Высокого Правительства или кафский муфти, то они вместе за стол садятся. На гюрнуш, как у них называется ханский Диван, для хана стелют особую полость и две обыкновенные подушки, а по стенам большие из штофной материи. Когда младшие его братья приходят с визитом или по обязанности, то сперва, сняв колпаки свои, бросают их наземь; потом, отдав приветствие и поцеловав подол хана, стоят на ногах.

Им накладывается одеяло и подушка, и они с его позволения садятся. Каждому из них идет со стороны Высокой Державы годовой оклад: хану назначено десять тысяч вьюков акчэ из таможни Кафского порта; калге-султану назначено десять вьюков акчэ и нур-эд-дин-султану пять вьюков акчэ в год, то из таможни Гозлевского порта, то из таможни Балаклавского порта. Из упомянутого жалованья они кое-что дают своим приближенным агам, а нечто также уделяют существующим в Кафе, Ак-Мечети и в Бакчэ-Сарае под именем богомольцев беднякам и святошам... Самый так называемый Крым, полуостров состоит из четырех санджаков. Они называют это на своем языке бий. Главные бии их суть: Ширин-бей, у которого также есть калга и нур-эд-дин; Арын-бей (называют также Яшлау-беями); Барын-бей (называются также еще Седжеутскими мурзами); Манкыт-бей (это мурзы Ногайские, из коих был и Кантемир). Если хану пожелается выдать замуж дочь свою, то отдает за упомянутых беев или за их сыновей; а кроме их ни один другой мурза не может взять, по той причине, что эти, оставив свое местожительство, именуемое Хаджи-Тархан, и прибывши в Крым, вместе (с ханами) пришли и, происходя из поколения Чингизова, до сего времени не утратили своей родовитости»265.

Такая строго правильная с виду организация высшего управления в Крымском ханстве таила внутри себя задатки постоянного шатания и непрочности, именно вследствие отсутствия единства основного начала, на которое бы опиралась верховная власть и ее органы. Хан, пользуясь внешним уважением и покорной преданностью прочих своих родичей, должен был постоянно быть настороже против их тайных происков и интриг, к которым подстрекала их властолюбивая зависть их. Окружавшие хана мурзы и аги, официально считаясь его покорными слугами, в действительности же во всякое время могли составить против него комплот, если только его распоряжения не потрафляли их видам и интересам, причем единодушие их в подобных случаях поддерживалось одинаковою алчностью и самовольством их натуры, а дерзость в политических смутах проистекала из гордой мечты их об одинаковой с ханским домом знатности своего происхождения. Разные святоши воссылали благословения на хана, пока получали щедрые из рук его подаяния; но эти же тунеядцы призывали на его голову кару небесную, когда почему-нибудь были недовольны его щедротами, в верном расчете на то, что их смутьянство найдет себе отклик в суеверных почитателях их мнимых добродетелей. При назначении нового хана его всякий раз отправляли из Стамбула в Крым под конвоем отряда султанских войск, которые таким образом являлись оберегателями его личности и властной неприкосновенности. Но те же самые войска грубили хану, когда ему доводилось обуздывать бесчинства и насилия этих пришельцев в Крыму, причем они ссылались на свою неподсудность хану и на территориальную ограниченность его власти на полуострове. На все вышесказанное имеются фактические доказательства в исторических памятниках. Вот один характерный случай с ханом Сеъадет-Гераем, рассказанный у турецкого историка прошлого столетия Челеби-задэ.

В 1132 = 1720 году хан Сеъадет-Герай, посоветовавшись с эмирами и аянами Крыма и заключивши условие и договор с верховником ширинских беев, Хаджи-Джан-Тимуром, пошел с многочисленным войском в Кабарду. Пробыв в тех странах два года и, сколь возможно было, водворив там порядок, он вернулся в Крым. Хаджи-Джан-Тимур надеялся получить крупную долю из захваченных там полоняников, но обманулся в своих надеждах. Сверх того, он лет 20 или 30 пользовался полной самостоятельностью и голосом у Крымских ханов, а этот хан сделал своего зятя из ширинских беев Муртаза-мурзу своим наперсником и советчиком, а того лишил всякого уважения. Все это сделалось причиной гнева его. Кроме того, упомянутый хан сделал представление в Порту о том, чтобы подвергнуть наказанию и высылке из Крыма в другое место Орского бея Селямет-Герай-султана, его агу Эр-мурзу и Ачуйского коменданта Али-пашу за их поступки против его воли в Черкесии. На это последовало соизволение Высокой Державы, и Али-паша с Эр-мурзою были высланы в другие края, а Селямет-Герай-султан поселен в своем чифтлике в Румилии. Но Эр-мурза каким-то путем опять проник в Крым и пребывал в своем поместье под покровительством ширинских эмиров. Затем, по ходатайству Хаджи-Джан-Тимура, хан простил его. Спустя немного времени хан уволил ялы-агасы Кемаль-агу и сделал его своим казначеем, а на его место перевел своего казначея; а потом, по некоторым соображениям, своего агу Пурсук-Алигу тоже уволил в отставку и на его место определил славившегося у крымцев своей низостью Бакы-агу. Это породило среди простого люда и знати разные толки и слухи. В те поры один из знатного рода Субхан-Гази-оглу, из почетного сословия так называемых капы-кулу, женился на дочери одного умершего крымца. Но единомышленники Эр-мурзы подняли шум и крик, говоря, что отец вышеупомянутой девушки обещал ее в замужество Эр-мурзе, и что она была уже нареченной его — как, мол, это можно было отдавать ее за другого?! Произошло такое смятение, что для прекращения их споров понадобилось прибегнуть к мечу закона. Казы-аскер насчет действительности этого брака сделал постановление в том смысле, что обещание ничего не значит, и определил отказать Эр-мурзе. Хан же вздумал иначе решить эту тяжбу, повелев не отдавать предмета раздора, девицы той, ни одному из спорящих, а выдать ее за третьего человека. Тогда эмиры ширинские, услышав об этом, собрались в месте, называемом «Под скалами»266, показывая вид враждебности. Хан послал к ним человека спросить о причине их собрания. Они объяснили свои сокровенные помыслы и написали просьбу о том, чтобы казы-аскер был отрешен за противное священному закону постановление, и чтобы Субхан-верды-оглу также был устранен и удален. Означенную просьбу муфти-эфенди прочитал в Диване. Настаивать на правильности приговора казы-аскера-эфенди было бесполезно и тщетно. Хан, глядя на обстоятельства времени, отрешил его, а Субхан-верды-оглу велено было сидеть у себя дома. Удовлетворив желание мурз, хан послал к ним Кемаль-агу велеть им прекратить сходку и придти к нему. Но так как приближался праздник, то они отложили свое посещение до того времени и отправились по домам. Хан и прежде просил позволения поехать к Порогу Счастия для совещания по некоторым государственным делам, а теперь, выставляя на вид последнее экстренное обстоятельство, он писал, что ему необходимо как можно скорее прибыть к Порогу Державы. Просьба его была уважена. Высочайшая грамота в этом смысле была написана и приготовлена к отсылке с одним агою из капыджи-баши Порты. В ту пору наступил курбан-байрам, и корпорация ширинских беев уклонилась от обычая приходить поздравлять хана с праздником. Когда послали опять Кемаль-агу спросить о причине их будирования и недовольства, они отвечали так: «Так как его величество хан заставил Вечную Державу издать высочайшие повеления о казни некоторых из нас, то и для всех нас не стало безопасности; терпеть еще дольше его ханствование стало невозможной мыслью и нелепой мечтой». Затем они опять поспешили составить сходку под скалой267. Тогда хан, собрав крымских улема, заявил, что он ничего не знает о взводимом на него деле. Когда же улема, поручившись, что им, мурзам, не будет причинено со стороны хана никакого зла и неприятности, послали бумаги насчет того, чтобы они явились к хану, те повторили свои прежние речи и отправили десять человек в Порту с прошением. Услышав об этом, хан выехал из Крыма в местечко, именуемое «Ханской зимовкой»; он дал знать о случившемся в Порту, и упомянутому капыджи-баши сообщено, чтобы он спешил. Но после такого неподобающего казуса хану трудно было жить в добром согласии с упомянутыми лицами. Очевидно было, что они, видя свою небезопасность, непременно постараются возжечь пламя мятежа. Поэтому, после многократных секретных совещаний между государственными вельможами, к Порогу Счастия был вызван для назначения в ханы младший брат хана Менглы-Герай-султан, который был калгой при Каплан-Герае и после отставки жил в своем чифтлике Казыкое близ Силиври, а его величеству Сеъадет-Герай-хану указано было жить в своей усадьбе в городе Ямболу268.

Хотя вышеприведенный факт относится к сравнительно позднему времени, но характеристические черты его имеют свое подобие во все предшествующее время существования Крымского ханства, в чем нетрудно убедиться, проследив историю этого ханства. Некультурные народы медленно изменяются в строе своей общественной и домашней жизни, и потому одни и те же бытовые качества такого народа одинаково проявляются в разные эпохи его исторической жизни.

Первый действительный основатель властвовавшей в Крыму династии, конечно, не мог не предвидеть всевозможных неблагоприятных обстоятельств, которые должны были помешать упрочению власти его дома. Не будучи в состоянии всецело устранить этих обстоятельств, он должен был придумать какие-нибудь государственные учреждения и предпринять такие правительственные меры, которые бы сколько-нибудь парализовали и ослабляли опасность подобных обстоятельств, к чему он и приложил все свои старания, как только окончательно утвердился на ханском троне.

Куда Менглы-Герай был отправлен турками для водворения его на ханство, доподлинно не известно: у турецких историков сказано просто — в Крым, без обозначения места, где он был высажен на крымскую территорию, и где затем совершилось торжественное провозглашение его ханом. Как на вещественный памятник того, что Менглы-Герай, вторично возведенный в ханы турецким султаном, высадился в Евпатории, указывают на старинную мечеть в этом городе, будто бы построенную Менглы-Гераем в память такого важного в его жизни события; но нам близко не известны те данные, на которых основывается это указание. Знаем только, что некоторые из последующих ханов, как например Арслан-Герай-хан, выказывали какое-то особое внимание к этому городу, учреждая там богатые вакфы в виде караван-сараев, общественных бань, медресэ, фонтанов и тому подобных сооружений.

Впрочем, г. Кондараки все-таки очень подробно описывает церемонию наречения Менглы-Герая ханом в Стамбуле; затем даже картинно изображает прибытие его в Гозлев (Евпаторию), встречу его при барабанном бое и торжественное препровождение в Бакчэ-Сарай269; но откуда г. Кондараки почерпнул данные для такого, можно сказать, завидного по своей обстоятельности изображения события, он не говорит об этом. Вернее всего, что это плод его собственного воображения, воспользовавшегося позднейшими преданиями для того, чтобы нарисовать картину из жизни давно минувшей, от которой теперь остались едва заметные следы. А что такие предания еще продолжают существовать среди потомков знатных татарских фамилий, это видно из одного любопытного документа в делах Архива Таврического Дворянского Депутатского Собрания. Там между прочим, при деле № 54, по исканию дворянства титулярного советника Игнатия Татаринова, находится большой лист с рисунком родословного древа предков г. Татаринова с надписями на татарском и русском языках. Надписи русские, очевидно, есть перевод, и притом очень грубый и нередко исказительный, с татарского, ибо в конце документа есть официальная скрепа: «С подлинным перевод верно. Подпоручик Александр Зимайлов». Вверху этой таблицы читаем следующую не совсем грамотную надпись. А по-русски написано: «Родословная царствовавших Кипчацкие степи в Крымском государстве Алджингыз-хановых потомков Гирай ханов и султанов и их поколения». Внизу же под этим древом нарисована картина с подписью: «Воцарение Менглы-Герай-хана. Он первоначальный хан в Крыму, шестой сын Хаджи-Герая, потомка Кыпчакского хана».

Что все надписи в этой эмблеме двуязычные, это значит, что первоначальная ее редакция принадлежит самим татарам, а какой-то новейший рисовальщик из русских сочинил к ней целый рисунок в красках, к которому приложен русский перевод символического объяснения этой эмблемы. А что хозяева картины смотрели на нее как на вещь серьезную, это явствует из рукоприкладства на ней некоторых современных Гераев, а также и из того, что картинка представлена ими наряду с прочими документами в числе доказательств своего именитого происхождения, дающего им право на получение дворянского звания.

Некоторые детали этого курьезного рисунка изобличают незнакомство его композитора с татарской археологией: тут, например, вы видите горностаевую порфиру и другие предметы, в такой форме изображенные, в какой они не свойственны старинному татарскому быту. Но если этот рисунок удовлетворял заказавших его татарских вельмож, то, следовательно, он приблизительно согласовался с тем, как они воображали себе сюжет его. Поэтому, не придавая особенной важности подлинности происхождения самой эмблемы, нелишне обратить внимание на ее комментарий, знакомящий нас с внешними атрибутами ханской власти и с основными воззрениями на ханскую власть, сохранившимися по преданию в потомстве Менглы-Герая. Вот что содержится в этом толковании, как оно редактировано прежним переводчиком.

«Престарелый Али-Джингыз-хан270, одетый в древнее мунгальское восточное платье — в голубом кафтане, подпоясан желтым шелковым поясом с золотой пряжкой, в красных шароварах, в желтом чекмене, в могульской ханской короне, имеющей верх зеленый, обвитой белой с золотом и жемчугом шалью, с пером напереди из перьев колпицы и дорогих камней с жемчужными подвесками, с поседевшей бородой; сидящий под малиновым бархатным, обложенным золотом, с золотыми кистями и золотым шнуром, балдахином, на троне, покрытом разноцветным восточным дорогим ковром, с лежащими пред троном в левой стороне на земле знаменами, литаврами, барабанами, бубнами, саблями, луками и стрелами, шишаками и панцирями, в знак того что он был храбрый воин, победитель и мудрый самовластный обладатель многочисленных во всей восточной Азии народов.

На троне на синих подушках лежат: на правой стороне закон, по которому поступая, он управлял теми народами; а по левой стороне тарак, принятый в символическую тамгу, или герб, всеми восточными ханами и султанами, от него происходящими, который изъяснен особо271.

Стоящий при троне курящийся сосуд знаменует беспредельную всех тех народов ему покорность и повиновение.

Правой рукой подает четырем близ стоящим сынам его пук стрел, в память данного им пред кончиной его, при вручении ханского престола старшему сыну, завещания быть им всем в согласии и первому послушными и повинными. Левой рукой держимая сабля с масличной ветвью знаменует, что он всегда был готов к войне и миру.

Гранатовое дерево, на котором расположен Али-Джингыз-ханского поколения род Крымских ханов и султанов и их потомков, знаменует вещественно собой многочисленные поколения Али-Джингыз-хановой фамилии и многовечное их от самой глубокой древности во всей восточной Азии царствование высотой его несравненное пред прочими восточными владельцами Алы-Джингыз-ханово и его роду величество. А стояние сего дерева при береге вод знаменует, что Али-Джингыз-ханова поколения царствовавших в Крыму ханов и султанов оставшиеся потомки помнят свое происхождение.

Над деревом стоящая звезда, магнитными стрелами окруженная, знаменует: "Господи, покажи нам невинным пути твои!"

Затем следует подпись Селим-Герай-султана, который приложил руку за себя и за других родичей своих, за неумением их грамоте и по их просьбе»272.

Если мы присовокупим к этому комментарию заимствованные из других источников сведения об инвеституре султанской при наречении в Крымские ханы, которая повторялась всякий раз, когда хан был приглашаем в какой-нибудь поход, то будем иметь полное представление о всех регалиях и внешних знаках ханского достоинства. Насколько эти атрибуты были незатейливы, можно судить по тому, что историки татарские занесли в свои летописи, как достопримечательное событие, что Девлет-Герай-хан при вторичном своем назначении на ханство «обновил свое султанское одеяние», так как назначение случилось как раз в праздник рамазана273. В нашем сборнике есть одна заметка касательно нравов Крымских ханов, в которой пренаивно-серьезно рассказывается, что у ханов и их султанов всегда бывало только по одному облачению, которого они не обновляли до тех пор, пока оно совсем не изнашивалось. Обыкновенно они по шести месяцев не раздевались; но уже однажды снятого платья опять не надевали, а отдавали кому-нибудь из находившихся в их свите людей274.

Что касается территориального пространства и границ владений вновь воцарившегося Менглы-Герая, то их трудно теперь указать с точностью. Точное определение этих границ и в его время должно было быть довольно затруднительно, потому что у него еще были кое-какие по этой части счеты с соседями, да к этому еще присоединилась сопредельность и даже совместность владений его верховного покровителя, султана турецкого.

Кеппен также только приблизительно определяет границу турецких владений в Крыму, основываясь на ярлыке последнего хана Шагин-Герая, сохраненном в переводе у Палласа. Принимая во внимание роспись селений в этом ярлыке и другие соображения, Кеппен заключает, что турки, завладев Кафою, оставили за собою не только этот город и укрепленные места — Керчь, Еникале, Арабат, Перекоп, Мангуп, Инкерман и Балаклаву, но и весь Южный берег, который генуэзцам уступлен был татарами в 1380 году275. Но ярлык Шагин-Герая слишком уже поздний памятник для того, чтобы по нем судить о территориальном объеме ханства.

Некоторые географические сведения о Крымском ханстве находим также у Гезар-Фенна в цитованной нами статье его сочинения Тэльхисуль-бейян. «В черте владычества их (Крымских ханов) есть четыре крепости — Гозлев, Ор, Рабат и крепость, известная под названием Ягуд-Калъэси. В подведомстве их насчитывается 1300 больших и малых деревень. Из значительных городов у них есть так называемый город Кара-Су, потом Аж-Месджид, ханская столица Бакчэ-Сарай и так называемый город Малый Кара-Су. В каждом из них есть джами, мечети, бани, ханы, рынки и базары. Все управляемые ими деревни и округа составляют двадцать четыре казылыка. Самый же так называемый Крым, полуостров составляет четыре санджака276... Причина наименования крепости Ор та, что означенная крепость построена между Азовским и Черным морями, на пространстве шириной в 7000 погонных саженей, которое перерезано рвом, а ор на ногайском языке и значит "ров". За упомянутой крепостью вплоть до крепости Азова есть четыре ногайских отдела из "Большого Ногая": один называется Большой Ногай — коих мурзы из поколения Орамбета; другой отдел называется Мансур-оглу, мурзы которых еще и теперь из Мансур-оглу же; третий отдел называют Шайдак-тамгасы, и мурзы их из того же самого поколения; четвертый называют Малый-Ногай277.

Турецко-татарские историки, желая точнее обозначить территорию ханства во времена Сахыб-Герая, пятого хана, так очерчивают границы этой территории: к северу Ферах Керман, к югу Балаклава, к востоку Кафа и к западу Гозлев278. Это указание до известной степени подтверждается и документальными памятниками. До нас дошел тарханный ярлык Менглы-Герая, данный им некоему Махмудеку. В числе местностей, в районе которых должны были иметь силу разные льготы и привилегии, дарованный вышеупомянутому Махмудеку, упоминаются Керчь, Кафа, Ялта279. Положим, что этот ярлык писан еще в 873 = 1468 году, т.е. до установления верховенства Оттоманской Порты в Крыму. Но в ярлыке Мухаммед-Герая I, сына Менглы-Герая, данного в 923 = 1517 г., географический район действительности дарованных предъявителю ярлыка прав и привилегий означен точно тот же самый, как и в предыдущем ярлыке280.

Между тем Феридун-бей, помещая в своем сборнике роспись центральных административных пунктов обширных владений Оттоманской империи, включает в Кафский эйялет (генерал-губернаторство) Кафу, Аккерман, Бендер, Авак, Кыл Бурун и Керчь281. Из этого видно, что турки, овладев Кафою и другими близкими к морю местностями, образовали из этих новоприобретенных завоеваний отдельное бейлер-бейство, названное Кафским, по имени города Кафы, где имел свое местопребывание представитель султанской власти в стране, и где также были сосредоточены материальные средства, необходимые для поддержания престижа этой власти, т.е. войска и оружейные склады. Обозначение у Феридун-бея Керчи эпитетом лива — показывает, что и там тоже находился турецкий гарнизон, как подобные же гарнизоны, надо полагать, посажены были и в других наиболее важных в стратегическом отношении пунктах в Крыму.

Когда золотоордынский хан Сейид-Ахмед подступал к Кафе, там уже сидел турецкий правитель, по имени Касим-паша, прибегший, как мы видели, к хитрости, чтобы отделаться от внезапно подступившего к городу неприятеля282. В наших актах комендант Кафы называется просто «пашой кафинским» без точного его поименования, например, в Делах Крымских впервые упоминается о нем под 1491 годом283. В следующем году великий князь Иван Васильевич жалуется Менглы-Гераю, а потом и самому султану Баязиду: «Наперед сего из наших земель наши гости в турского салтана земли ходили, одну тамгу платили, а сила над ними никоторая не бывала... И нынечя нам наши гости били челом и сказывали нам, что над ними летось в турского салтана земле от его людей велика сила учинилася, в Азове паша велел нашим гостем ров копати и камень на город носити. Также в Азове и в Кафе и в и них Салтановых городех товары у них оценив возмут да половины цены дадут, а другие не дадут»284. Из этой жалобы мы знакомимся с теми порядками, которые турки стали вводить в оставленных имй за собой крымских местностях, названных поэтому «Салтановыми городами». Ясно, что эти порядки были частью военно-оборонительного свойства, для обеспечения владений от чьего бы то ни было нападения, частью свойства фискального, в видах извлечения тех материальных выгод, которыми руководились султаны турецкие, водворяя свое господство на Крымском полуострове.

Но содержание вышеприведенных ханских ярлыков показывает нам, что водворение полноправного господства турков в известных местностях Крыма не исключало совсем и власти Крымского хана над ними, но только мудрено теперь с несомненностью выяснить, как эти две власти делили свою компетенцию. Сколь неопределенны были сферы действия двух властей, и к каким эта неопределенность иногда приводила недоразумениям, это довольно характерно изображается в одном происшествии с сыном Менглы-Герая, Сахыб-Герай-ханом, которое описано у крымских историков. Этот хан, отправляясь в поход против черкесов, дорогой остановился погостить, снизойдя к просьбе одного из своих подданных, в его саду, находившемся близь Кафы. Тогда к хану явилась толпа райи с жалобой на несправедливости и притеснения, причиняемые им турецкими солдатами и сипагом, сборщиком податей османских. Хан потребовал их к себе и разразился на них гневом. А сипаг не вытерпел и говорит хану: «Этот хлеб дарован нам со стороны падишаха, и другим нечего вмешиваться». — Хан, еще больше разгневавшись, возразил: «При завоевании Кафы все земли вне ее дальше пушечного выстрела по воле падишаха пожалованы в собственность нашим предкам за их заслуги». Но это оказалось тщетно: враги хана воспользовались этим случаем и перетолковали в Порте слова хана в том смысле, будто бы он не считает Кафу принадлежащей к владениям оттоманским и намеревается захватить ее себе, что навлекло на него, конечно, немилость верховного оттоманского правительства285.

Так как все почти Крымское побережье, по крайней мере главные его пункты были в руках турецких, то Менглы-Герай обратил преимущественное свое внимание на обезопасение своих владений с той стороны, которой они соприкасались с материком. Прежде всего ему приписывается во всех исторических источниках построение многих укреплений, каковы, например, Ферах-Керман на перешейке Джан-Керман, Кара-Керман и Девлет-Керман на берегах Днепра286.

Чаще других местностей упоминается у крымских историков Ферах-Керман, потому что это был сборный пункт для ханских полчищ перед выступлением их в поход и росстань отрядов их287, где ханы делали первые военные распоряжения288, где происходили предварительные военные совещания289. Вместе с крепостью Ором, что значит, по толкованию Ризы, «ров», Ферах-Керман был первым сторожевым пунктом полуострова и сухопутной Станцией на пути из Крыма на материк, подобно тому как Тамань была главным местом переправы крымцев в пределы черкесские. Г. Кондараки сообщает такое, неизвестно откуда взятое им известие о построении этого важного укрепления: «Менглы-Герай-хан построил на нем, на Перекопском перешейке290, укрепление Феркерман, которое строилось несколько лет итальянскими архитекторами, при содействии пяти тысяч человек и стоило громадных усилий и денег, по отсутствию вблизи камня»291.

Затем в памятниках дипломатических сношений Крыма с соседними государствами имеются сведения о постройке Менглы-Гераем другого укрепленного городка, которая в свое время была предметом весьма горячих международных переговоров и даже прямых военных столкновений. В июне 1492 года Менглы-Герай писал великому князю Ивану Васильевичу: «На Днепре к тобе брату моему хотим близко быти, город делаем... В Кафе есми был о том городе, наших денег восмь (тысяч) я займовая есми, всего сто тысяч денег занял есми, сто тысяч денег тридцать тысяч да три тысяч алтын, столко денег будет... в шесть месяц отдати надобе; что харчю учиню, твой посол Иван Лобан видит; как братьство учинить, от сего долгу избавить нас, ты брат мой ведаешь... Ещо сесь город, как думаю, молвишь: делай... Аж Бог донесет, сее зимы, с женами своими, со всеми улусы выкочевав, в том городе зимую»292.

Насколько серьезно хан занят был этой постройкой, и как к ней отнесся великий князь московский, это видно из слов русского посла Заболотцкого, которому дан был такой наказ. «Князь велики велел тобе (хану) говорити: "Боярину еси нашему Ивану говорил, что не пошел еси ныне ратью на своего и на моего недруга на короля землю затем, что на Днепре город делаешь, да из того города изблиска хочешь ему недружбу свою доводити... А что город делаешь на Днепре, и нам сказывали, что тот город далече от Литовские земли, близко деи устья Днепрьского; а ты бы ныне однолично то дело поотставил, а сам бы еси на конь всел и ратью пошел на Литовскую землю..."»293 Но хан не внял просьбе вел. князя: в октябре того же 1492 года Колычев извещает вел. князя: «Царь, государь, твоих казаков провожал сам; да проводив, государь, твоих казаков, да пошел города делати, да того, государь, городу и сделал да и людей, государь, в том городе посадил... А слышанье наше, государь, таково: пришел от королевича от князя Александра посол о городе. А речи, государь, посла королевича царю таковы: гораздо ли чинишь, на нашей еси земле город доспел и людей еси своих в том городе посадил, то ли твое суседство и дружба? И тово бы еси города отступился нам, а людей бы еси своих из того города вывел вон; а в колко будет тебе тот город убытков стал, и мы тебе те убытки заплатим не в одноряд»294. В то же время и сам Менглы-Герай оповещает великого князя в ярлыке: «Да еще слово то, что на Днепре город, долг учинив, весь нарядил есми: ино тот город нарядил есми Божиим изволением... Да еще с Мерскою приказал есми к тебе о своем долгу заплатите, подумаешь борзо»295. Но литовцы, которые раньше предлагали хану отступного, только бы он не затевал неприятной им постройки, в следующем году пришли, «наряжоной на Непре город взяли, а что было в городе, то все взяли»296. Повторяя в своих грамотах к великому князю свою жалобу на разоренье города, хан высчитывает убытки свои, намекая на то, чтобы великий князь помог ему деньгами на покрытие его долга, тем более что он намеревается возобновить этот город, как необходимый для того, чтобы грозить литовскому князю297.

Что же это был за город, причинивший столько беспокойства литовцам и стоивший стольких хлопот хану, так что он даже вошел в денежные долги ради его постройки? Карамзин отвечает: «Сия крепость была Очаков, основанный на каких-то древних развалинах»298. Так оно выходит и по тем данным, которые находятся об этом городе в грамотах. В памяти Семену Ромодановскому, данной в августе 1498 года, читаем: «И Семену ему (киевскому наместнику) говорити: коли ты меня не велишь проводите до Крима, или до Тавапи, или до Менли-Гиреева городка до Ачя-кова, что на усть Днепра, а людей со мною мало, и яз еду назад к своему государю»299. Точно так же по наказу от апреля 1500 года, князь Кубенский должен был говорить хану: «Также наши купци Ивашко Морозов да Шыршик с товарыщи сказывают, что пришли в твой городок Очаков, а в ту пору твои люди воевали Черкасци Киевские»300. В том же наказе находим такую речь: «А в новом городке в Очакове смлют новую тамгу, наперед того тут тамга не бывала»301.

Несмотря на это, Ф.К. Брун довольно резко замечает: «Те ошибаются, кто по примеру Карамзина (VI: 146) полагают, что хан в этом случае хотел говорить об Очакове. Подобным образом Черкасский воевода Богдан раззорил в следующем году не Очаков, но замок Тягинский к великой досаде хана, истратившего 150 000 алтын на строение оного (Карамзин, VI: 152)»302. Мнение самого г. Бруна то, что построенный Менглы-Гераем город был Тягин. Оно основано у него на грамоте польского короля Иоанна Альбрехта, который писал осенью 1492 года брату своему Александру, что «царь Перекопский Мевдли-Кгерей вытягнул с Перекопа со всеми модами своими, а тягнет до того замку своему, который того лета мину лого оправил на сей стороне Днепра с помощью царя турецкого, именем Тягин»303. Далее г. Брун подкрепляет свое мнение ссылкой на свидетельство Михалона Литвина, что выше Очакова находился замок Tyahinia, коего развалины ныне еще видны между Херсоном и Бериславом при деревне Тягине на берегу Днепра304. Что же касается до Очакова, то г. Брун хочет непременно отождествить его с одним замком, который в списке замков, доставшихся по смерти Витовта преемнику его Свитригайлу, именуется Czarnygrod, названный татарами Каракермен, т.е. Черным городом, присовокупляет покойный профессор305.

Не оспаривая того, что поблизости Очакова существовало какое-то старинное укрепление по имени Тягин, мы все-таки не видим причин, почему должно быть отдано предпочтение грамоте короля Иоанна Альбрехта перед нашими русскими документальными памятниками. Если предположить, что близкое друг к другу нахождение двух местностей дало повод авторам наших грамот к смешению имен этих местностей, то, ведь, подобное предположение с одинаковым правом применимо и к писавшим грамоту короля польского. А между тем в наших документах, после неоднократных и ясных упоминаний об Очакове, как уже о построенном городе, мы встречаем также ясно выражаемые Менглы-Гераем намерения насчет новых его крепостных сооружений, и все в тех же самых местностях, т.е. на низовьях Днепра. Так, в 1504 году он пишет великому князю Ивану Васильевичу: «Да еще сам на Днепре на Таване хочю доспети один город велик, а городище есть, и яз то хочю город доспети»306. Что этот ханский проект не состоял только в довершении начатой постройки какой-либо из прежних крепостей, хоть например того же самого Очакова или Тягина, это явствует из наименования проектированного города, которое нисколько не похоже ни на одно из вышеприведенных имен. «Бог даст ся весна будет, — читаем мы в ханской грамоте, — перекопь зделаю, а на Днепре на Таване перевозе Инкермен город зделаю; а салтан Баазит тысячю человек дал, перекопь крепкой сделай, молвил»307.

Нет также никакого основания к отожествлению Очакова и с Кара-Керманом, на чем так положительно настаивает г. Брун, опираясь на одно место в «Краткой Истории» Крыма по переводу г. Негри в первом томе Записок Одесского Общества. Там это место читается так: «Жители Крыма... большей частью кочевали по берегам рек Эмбы, Урала, Волги, Терека, Кубани и Днепра, по ту и по сю сторону Каракермана»308. В турецком тексте оно имеет следующий вид: т.е. «Крымцы не имели постоянного пребывания в одном месте, а кочевали летом и зимою там и сям, а большей частью по берегам рек Эмбы, Яика, Итиля, Терека, Кубани и Днепра, именуемых у них Шестиречъем. А также бывало, что они по ту и по сю сторону Кара-Кермана, всегда с своими шатрами и кибитками, точно с домом на плечах, с семьями, имуществом и скарбом странствовали и путешествовали»309.

Прежде всего тут обращает на себя внимание термин — «крымцы» — что им хочет обозначить составитель Истории? По всем соображениям тут названы так все те племена, которые частью давали контингент народонаселения, водворившегося и осевшего в Крымском полуострове, частью же только считались подвластными Крымским ханам, платя им дань, но кочуя вне пределов Крыма: нельзя же предположить, чтобы поселившиеся в нем люди опять откочевывали в такие отдаленные края, как берега рек Эмбы и Яика. Во всяком случае странным представляется то, что рядом с именами шести рек, побережья которых служили кочевьями бродячих подданных Крымского хана, вдруг значится какой-то Кара-Керман. Какой может иметь смысл выражение «по ту и по сю сторону Кара-Кермана», если это какой-нибудь городок или крепость на р. Днепре, как оно выходит из перевода г. Негри, а тем паче если тут надо разуметь стоящий где-то в углу на устье Днепра Очаков, как на этом настаивает покойный Брун? В приведенном подлинном татарском тексте имя Кара-Кермана совершенно поставлено особняком от р. Днепра: там сказано: «А также бывало, что они по ту и по сю сторону Кара-Кермана странствовали». Значит, названная этим именем местность должна изображать собой какой-то пограничный, раздельный пункт, а это к Очакову никак не применимо. Дело в том, что и в экземпляре означенной Истории, с которого переводил г. Негри, и в имеющемся у нас кодексе «Кара-Керман» оказывается ошибкой. В «Ассебъу-с-сейяр» о том же предмете говорится почти теми же словами, что и в «Краткой Истории», но только там вместо Кара-Кермана стоит Ферах-Керман, и притом одинаково как в печатном издании, так и в рукописном кодексе Учебн. Отд. МИД.310. Это совершенно основательно: упомянув о побережье Днепра, уже незачем в частности выделять какой-нибудь пункт на том же побережье. Между тем Ферах-Керман стоял на резко очерченной Перекопским перешейком границе полуострова, представляя собой преграду, относительно которой был смысл сказать: «по сю и по ту сторону». Да оно так иногда и говорилось, действительно: в сочинении того же Мухаммед-Ризы, например, есть такое место: «Хан Крымский, помолившись, приступил к распоряжению об охране и о преграждении пути неприятелю по ту сторону Ферах-Кермана»311.

Кара-Керман же мог существовать сам по себе, помимо Очакова: не его ли следует разуметь в конечной приписке к грамоте Менглы-Герая к Ивану Васильевичу от 1493 г. с извещением о разрушении вновь построенного города литовцами, что эта грамота «писана в Керерман»?312 Со временем имя этого географического пункта могло затеряться, уступив место какому-нибудь другому, подобно тому как затерялись имена тех городищ, о которых упоминается в грамотах Менглы-Герая, имевшего обыкновение воздвигать новые постройки на развалинах прежних подобных же сооружений. Особливо такое соображение приложимо к знаменитому переправочному пункту на р. Днепре, именуемому в памятниках Таманью: и позднее, уже в турецких грамотах XVI века, писанных из султанской канцелярии к Крымскому хану Мухаммед-Гераю и к его брату Шагин-Гераю, опять идет речь о возведении каких-то крепостей по обе стороны той же днепровской переправы313. Наконец надо прибавить, что Очаков испокон века и у турок, и у татар всегда назывался «Днепровская крепость», или просто, как и р. Днепр, Узу314; под именем же Кара-Кермана он не встречается в памятниках турецко-татарской письменности.

Менглы-Герай был очень энергический и предприимчивый хан. Восторжествовав над Большой Ордой, он неотступно преследовал претендентов на ее наследие Сейид-Ахмеда и Шейх-Ахмеда, которые в Крымских Делах носят общее наименование «детей Ахметовых». Он входил в деятельные сношения с нашим Иваном Васильевичем III для союзного противодействия польскому королю и князю литовскому. Историки приписывают Менглы-Гераю распространение своих владений далеко за пределы полуострова, ибо он все время своей жизни беспрестанно воевал с окрестными странами — Польшей-Литвой, Черкесией и Большой Ордой. После того как Герай с 50-тысячной ордою ходил также на помощь турецкому султану воевать в Молдавии, в воздаяние за это он получил от султана хасы, т.е. доходы с некоторых местностей на р. Днестре, принадлежавших воеводе молдавскому315. Когда под конец своей жизни Менглы-Герай стал болен, то сыновья его, в особенности старший Мухаммед-Герай, простерли свои опустошительные набеги и на пределы русские. Поведение Менглы-Герая в этом последнем случае сильно напоминает подобную же политику второго турецкого султана (или, правильнее, эмира) Орхана, за слабостью которого сын его Сулейман-челеби опустошал византийские владения. Отцы числились приятелями — один с императором византийским, другой с великим князем московским, а сыновья делали вражеские набеги на земли отцовских друзей. Конечно, они действовали не без попустительства отцов; но эти последние на жалобы обижавшихся друзей соседей отвечали, что они знать ничего не знают — что сыновья их разбойничают без их соизволения и даже ведома.

Но там и тут для подобного попустительства было глубокое основание; военные экскурсии сыновей османского эмира и хана Крымского служили боевой школой, в которой подготовлялись преемники престарелых отцов своих во власти, главную опору которой должно было утвердить на проявлении личной военной доблести, обаятельно действующей на массу первобытных диких народов, каковы были в те времена турки и татары. У ханов Крымских, наподобие вообще тюркских знатных фамилий, практиковалась особая система воспитания, долженствовавшая закалить юного члена ханского рода во всех лучших качествах лихого наездника и головореза. Эта система породила среди тюркских племен особый своеобразный вид духовного родства, побратимства, которое называется аталычеством. Дом Гераев тоже имел такие связи с некоторыми из черкесских племен, которые искони причислялись к подданным Крымских ханов, хотя эта зависимость никогда не выражалась в определенных и правильно организованных формах практического осуществления ханской власти над землями, лежащими вне пределов Крымского полуострова. Вот что об этом говорится у Гезар-Фенна. «Крайний предел черкесов, обитающих в Таманском округе, куда назначаются от Высокой Державы судьи, составляют черкесы Жанэ: у них еще действуют вообще постановления шариата. Брать из них невольников не позволительно. А от Жанэ вплоть до черкесов Кабарды — это места войны; брать у них полонянников позволительно. В таком-то своем состоянии они из страха покоряются ханам, так что, говоря: "Пусть только он не воюет против нас", ежегодно его величеству хану, калге, и нур-эд-дин-султану припод-носят черкесских невольников под именем подарка316, потому что райя, обитающие в их деревнях, составляют собственность их беков. Когда его величество хан потребует от их беков войска, то они присылают его достаточное количество. Когда у ханов родятся дети, то они берут их к себе на воспитание и, чтобы этим выказать свою покорность, воспитывают их до зрелого возраста, так что некоторые ханычи живут там до тех пор, пока у них начнет расти борода. На прокормление их назначают деревни. Теперь в самом Крыму это дело существует по сие время. Если у его величества хана, или у калги, или у нур-эд-дина родится сын, то с великим обязательством его воспитывают. Воспитателя его называют аталык. По достижении зрелости этот ханыч почитает своего аталыка точно как отца родного. Если воспитанный таким образом ханыч достигнет чрез Высокую Державу властительства, то он употребляет все старания к тому, чтобы своего аталыка и эмельдеша (молочного брата), в признательность, обогатить пред всеми прочими»317.

По причине такого породимства и пользовалось особым расположением Крымских ханов черкесское племя Бесленей318, самое имя которого объясняют тем, что это племя специально занималось воспитанием детей Герайского рода. У Крымских ханов даже бывали из этого племени жены, игравшие большую роль в политических делах ханства. Такова была мать Джаны-бек-Герая, которая была последовательно за тремя ханами замужем и единственно своим личным влиянием добилась таки ханской власти для своего сына Джаны-бека, права которого на ханство по некоторым соображениям были более нежели сомнительны319. Но одновременно с такими родственно-дружелюбными отношениями Крымских ханов к одним черкесским племенам у них вечно продолжались нелады с другими. Не довольствуясь данью, которую платили кабардинцы невольниками каждому новому хану под именем «подарка», «приходного», или в разное время под именем «погрешного», ханы, увлекаемые жаждой еще большей поживы, делали беспрестанные набеги на бедных черкесов, придираясь ко всякому случаю и невзирая на явную покорность их320. Впрочем, иногда эти набеги ее дешево обходились Гераям, и некоторым они стоили даже жизни. К таким рискованным набегам, кроме личной корысти, побуждала ханов еще необходимость задаривать дорогими черкесскими невольниками и невольницами вельмож Оттоманской Порты, чтобы с их поддержкой прочнее сидеть на ханском тропе. Эти расчеты, как показывает история, обыкновенно оказывались тщетными: сила обстоятельств и естественный ход вещей делали свое дело роковым образом, вопреки воле и желаниям пасынков фортуны, ханов Крымских. Случалось и так, что в критические моменты члены Герайской фамилии, даже сами ханы, искали убежища у тех самых черкесов, на которых они в другое время нападали по самым ничтожным поводам.

Само собой разумеется, что и без того довольно сложные условия сохранения за собой власти Крымскими ханами еще более усложнялись такими неровными и фальшивыми отношениями их к подвластным им народам, обитавшим вне Крымского полуострова. А все вместе взятое — не вполне выясненные географические и политические отношения ханства к Порте, беспокойный и строптивый дух татарских мурз и вообще ногайского населения, ненадежность подданства черкесских племен — представляло довольно мудреную задачу для хана, которому надо было согласовать все эти разнородные элементы, чтобы сохранить равновесие собственного положения. К этому еще неизбежно присоединялись семейные распри и родственное соперничество, пагубные результаты которых Менглы-Герай когда-то испытал уже на себе самом. И вот, желая, может быть, предотвратить хоть некоторые из обстоятельств, неблагоприятных для прочности династии, умный и дальновидный Менглы-Герай ввел одно государственное учреждение, которым он думал, вероятно, гарантировать правильную после себя преемственность верховной власти в Крымском ханстве. Мы разумеем учреждение сана калги.

В тех памятниках, где встречаются толкования значения сана калги, оно понимается обыкновенно в смысле достоинства или прав наследника престола. Так оно выходит из слов историков321, так оно явствует и из некоторых подлинных документов, каковы, например, султанские грамоты об утверждении некоторых ханычей в звании калги322. В этих последних утверждаемые лица титулуются так: «Наследник великих султанов, слава почтенных хаканов». Этими же эпитетами потом иногда и сами калги величают себя в своих собственных грамотах323. Затем у Феридун-бея находится в его титуляции целая полдюжина высокопарных официальных обращений к крымскому калге в случаях сношения с ним султанской канцелярии324. Но из всего этого ровно ничего нельзя извлечь для более близкого определения прав и обязанностей калги, которые в утвердительных грамотах обозначаются лишь в общих чертах. В них, например, говорится, чтобы калга, «исполняя и осуществляя то, что относится к священным обязанностям службы, не уклонялся от твердого пути закона и не сбивался с истинной дороги»; или — чтобы калга «исполнял обязанности службы по усмотрению хана, и чтобы они с полным единодушием тщательно пеклись о делах веры и державы и усердствовали в истреблении врагов государства и народа»325.

Тщетно было бы в позднейших источниках искать более точных признаков первоначального положения калги в ханстве, ибо учреждения, возникшие в более раннюю пору, в скором времени утратили свой первоначальный смысл и значение и видоизменились. В определении значения сана калги мы встречаемся с самыми непримиримыми противоречиями. Общее правило было, например, то, что калгой могло быть лицо ханского рода, которое было бы моложе царствовавшего хана, но старше прочих членов династии. Гезар-Фенн уже прямо говорит, что сан калги принадлежал ханскому брату, который был моложе его. В действительности же мы видим в этом звании и ханских братьев, и сыновей, и племянников. Видим нередкие случаи прямого нарушения прав старшинства на этот сан; даже встречаемся с такими курьезными фактами, что свергнутый с престола хан был назначаем калгою. Историки турецко-татарские называют подобные факты противообычными, попросту говоря — нелепыми, но сами не указывают коренных признаков сана калги, так что о них надо догадываться путем некоторых соображений. Самым видным из этих признаков было право на известный денежный оклад из доходов кафского порта, высчитанный в вышеупомянутом султанском берате в 540 000 акчэ ежегодно326. Насчет же первоначального происхождения сана калги ни султанская канцелярия, выдававшая грамоты на этот сан, ни турецко-татарские историки сами, кажется, не имели точных сведений и ясного представления327. Например, в том же берате находится такое выражение: «По действующему искони в татарском народе обычаю и канону став калгою»328. Оно лишь вообще указывает на древность возникновения сана калги, но без ясного обозначения степени этой древности. Сейид Мухаммед-Риза в одном месте к слову по поводу сана калги упоминает о «чингизовой торэ», на принципе которой будто бы основывался этот сан329; но не делает такого упоминания, когда говорит о том, что «как только Менглы-Герай воссел на трон самостоятельности, то одного из сыновей своих, Мухаммед-Герая отличил назначением его на должность калги, в смысле наследника престола»330. В том же роде говорит и автор «Краткой Истории»331. При этом оба крымские историка не поясняют хорошенько, было ли это назначение должности, раньше существовавшей, или же впервые учрежденной Менглы-Гераем.

Определеннее высказывается об этом предмете другой крымский историк, писавший несколько позже обоих вышеупомянутых, Халим-Герай. Его объяснение всецело принято и буквально повторяется турецким историком Джевдетом. Вот что они пишут: «Когда Менглы-Герай отправлялся на войну и в набег на страны гяуров и его спрашивали о том, кого же он оставляет своим наместником для охраны Крыма, то он выражал свою волю, отвечая на татарском языке: "Пусть останется сын мой Мухаммед-Герай". Таким образом, Мухаммед-Герай до благополучного возвращения своего отца из похода вкушал от сладости властительства. А потом, по возвращении, уже отцу казалось неловким, несправедливым испортить вкус этой сладости солью отставки: он, вместе с его титулом калги султана, учредил новую должность, отчислив на нее определенный оклад из доходов с таможень и соляных озер, указал город Ак-Мечеть в резиденцию калге и пожаловал в управление город Кара-Су и местности, принадлежащие к его округу. А с падишаховой стороны ему дана была грамота на бытие его наследником престола»332.

За разъяснение вопроса о калге принимался и почтенный автор исследования «О Касимовских царях и царевичах». Он отрицает мнение других ученых, что это звание, равно как и другое, звание нур-эд-дина, есть выдумка Крымских ханов, потому что звание калги, говорит он, еще в 1512 году, т.е. в первые времена существования ханства Крымского, было известно у бухарских шейбанидов, и что тогда уже оно считалось у них учреждением старинным333.

Но приводимые им в пользу своего собственного воззрения доказательства не настолько вески, чтобы с ними можно было безусловно согласиться. Во-первых, все данные, на которые ссылается г. В.-Зернов, не очень стары: во всяком случае относятся ко времени после учреждения звания калги Менглы-Гераем. Во-вторых, если принять, что уже факта существования сана калги не у одних только Крымских ханов достаточно для того, чтобы не считать учреждения этого сана в Крыму самостоятельным нововведением, то незачем указывать параллельное явление у бухарских шейбанидов, когда есть факты гораздо ближе. В различных источниках, и притом турецко-татарских, мы встречаем упоминания о том, что в самом Крымском ханстве, кроме калги ханского, существовал калга ширинский, о котором говорит и Гезар-Фенн334, и Сейид-Мухаммед-Риза335. Один раз о нем упоминается даже и в официальном документе — в грамоте хана Джаны-бек Герая II к царю Михаилу Федоровичу; но тут говорится уже не об одном ширинском калге, а также и о калге манкытском336. Несмотря на такой общеизвестный факт, крымские историки однако же не стеснялись отвести сан калги к числу государственных учреждений, впервые созданных Менглы-Гераем I — это что-нибудь да значит: какое-то нововведение да было сделано Менглы-Гераем в престолонаследии. Мы не думаем, чтобы все нововведение заключалось в изобретении нового титула для прежнего, и даже давнишнего, в татарской сановной иерархии сана. Надо полагать, что новое название должно было указывать и на новые признаки, которые хотел на будущее время соединять с прежним государственным учреждением Менглы-Герай. Можно с уверенностью думать, что калга в чиноположении дома Гераев, по соображениям учредителя этого сана, был или долженствовал быть не тем, чем был калга бухарских шейбанидов, или калга мурз ширинских. Несомненно, что в некоторых чертах они были сходны между собой, но едва ли это сходство доходило до полного тожества. Все калги — и шейбанидский, и ширинский, и герайский, были одинаковы в том смысле, что изображали собой преемника, имеющего право наследовать царствующему хану или живущему главе мурзинского рода. Но пока не представляется положительных свидетельств о том, чтобы калги шейбанидский и ширвинский также назывались не иначе как калгой же337. Вышеприведенных же упоминаний слишком мало, если принять в расчет количество носителей этого титула хоть бы, например, у мурз ширинских. Из этого позволительно заключить, что титул калги принадлежал исключительно только известным членам дома Гераев, применение же этого титула в других случаях было аналогическое, не вполне соответственное действительным фактам.

Как уже выше было нами замечено, господствующий искони у всех тюрков взгляд на право наследования власти тот, что оно переходит к старшему в роде. При многочисленности членов той и другой властвующей династии и при всяких случайностях, следовательно, никогда нельзя с уверенностью указать на кого-либо из них как на законного наследника престола. Теперь, например, мы в любом календаре найдем справку о том, кто будет главой того или другого европейского, династически правимого, государства, за исключением разве беспотомственно угасающих династий. Но если бы мы вздумали хоть приблизительно определить, кто наследует турецкому султану, так это оказалось бы невозможным именно вследствие означенного выше порядка престолонаследия, общего у турок османских с другими народами тюркского племени. С этой традиционной точки зрения учреждение сана калги в Крыму, как особом ханстве, независимом от главного золотоордынского улуса, могло, пожалуй, казаться не более как восстановлением старинного, исконного порядка, ведущего свое начало от самого Чингиз-хана. Но мы и в самой Золотой Орде что-то не замечаем соблюдения какого-либо строгого порядка в заступлении верховной власти, особенно в последнее, крайне смутное время ее существования, не говоря уже о том, что не находим не только самого титула калги, а и какого-либо другого, который бы соответствовал этому последнему в золотоордынской государственной иерархии. Если бы таковой существовал, то крымские историки не преминули бы, наверное, при случае упомянуть о нем. А такой случай представлялся им тогда, когда они трактовали о законоположениях и административных распоряжениях Чингиз-хана. Сейид-Мухаммед-Риза и автор «Краткой Истории», например, касаясь этого предмета, приводят разные титулы, обозначавшие различные государственные звания и должности в империи Чингиз-хана, но о калге ничего не говорит338.

Мы думаем, что вопрос о калге Крымских ханов можно решить следующим образом. Менглы-Герай, убедившись из опыта предшествующих времен в ненадежности коренного тюркского порядка престолонаследия для прочности государственного строя, и даже сам на себе испытавши невыгодные стороны этого порядка, естественно мог вознамериться несколько изменить этот порядок в основанной им династии, в том смысле, чтобы право преемства власти переходило не к старшему в царском роде, а к старшему сыну царствующего хана339. К этому могло подвигнуть Менглы-Герая с одной стороны опасение новых смут, которые могли быть произведены претендентами на власть и расшатать едва только сформировавшееся Крымское ханство: мы знаем, что у Менглы-Герая были братья, имевшие своих потомков, которые при случае могли бы предъявить свои права на ханский престол, опираясь на исконные народные традиции. С другой стороны, заранее регулируя порядок престолонаследия, Менглы-Герай, может быть, думал этим несколько ослабить также и вассальную зависимость ханства от Оттоманской Порты, верховенством которой он не мог не тяготиться сам и не предвидеть еще большей тяготы его в будущем для своих потомков. Если бы в данном случае дело шло о простом лишь возобновлении прежде существовавшего государственного учреждения, имевшего особое наименование, то Менглы-Гераю незачем было бы придумывать новый титул для своего преемника — калга. Этот титул придуман им был в своих династических интересах, чтобы запечатлеть им новое учреждение, подобно тому как им же установлено фамильное прозвище Герай для всех членов его царствующего дома. Подобным образом едва ли в силу простой случайности со времени Менглы-Герая же титул султан получает в Крымском ханстве второстепенное значение и совершенно исчезает из легенд на татарских монетах, на которых прежде это слово постоянно являлось в виде высшего эпитета, в таком только смысле, в каком турецкими султанами употреблялись и употребляются титулы хан и хакан.

Теперь остается еще коснуться этимологического значения титула калга. То объяснение, какое дается ему позднейшими комментаторами, Халим-Гераем, Джевдетом и Казембеком, производящими его от глагола — «оставаться», кажется чересчур уже незамысловатым и случайным сравнительно с нарочитой важностью самого сана. Только с большой натяжкой слово можно толковать в смысле выражения «пусть он останется» в применении к той роли, какую играл калга в Крымском ханстве, то и дело участвовавший в походах и набегах и бывавший в отлучке за пределами Крыма, в то время как хан оставался дома. Если такой простой именно был смысл слова калга, как толкуют вышеупомянутые комментаторы, то нельзя не удивляться тому, что ни Сейид-Мухаммед-Риза, ни составитель «Краткой Истории», вообще большие охотники до всевозможных словотолкований, не остановились на его изъяснении ввиду некоторой странности употребления и легкости истолкования этого слова. Кроме того, любопытный факт представляет то, что титул калга не всегда имел такую форму. Еще г. Казембек в предисловии к печатному изданию «Семи планет» в одном месте, давая объяснение слову калга, заметил, что «Дегинь в своей Histoire generaie des Huns ошибочно пишет Kaglegai»340. Мы теперь можем утвердительно заявить, что форма Kaglegai для имени калга, встречающаяся у Дегиня и принятая г. Казембеком за простую ошибку, вовсе не есть ошибка, а только вариант, усмотренный Дегинем в тех восточных памятниках, которыми он пользовался для своей истории гуннов. Эта форма — каглыгай, или кагалгай, или кагылгай — встречается не у одного Дегиня, а и в самих турецкотатарских исторических сочинениях и в подлинных татарских грамотах. Турецкий историк Фундуклулу иначе не пишет про крымского калгу, как (см. текст оригинала)341. В грамотах Крымских ханов также первое лицо после хана постоянно называется, или (см. текст оригинала)342. Достойно внимания, что эта форма чаще всего является в наиболее старых документах и, главным образом, в грамотах, писанных от имени самих тех лиц, которые носили титул калги: например, Девлет-Герай-султан титулует себя (см. текст оригинала)343, вперемежку с формой (см. текст оригинала)344; точно так же Мухаммед Герай-султан величает себя (см. текст оригинала)345; Ислам-Герай-султан тоже пишется в своей грамоте (см. текст оригинала)346; Фетх-Герай-султан тоже (см. текст оригинала)347, и т.д. В позднейших же грамотах начинает преобладать и потом окончательно устанавливается другая, краткая форма: так, например, в довольно большой грамоте хана Ислам-Герая III от 1056 = 1646 года не однократно уже прописано крупными буквами (см. текст оригинала)348.

Откуда же взялось слово, и какое можно дать ему толкование, соответствующее тому значению, в каком оно употреблялось, как сановный титул? Мы не знаем хорошенько, как оно выговаривалось писавшими его, но в этом своем начертании его ближе всего производить от глагола — «быть вбиту, вколочену, утверждену», страдат. формы от (см. текст оригинала). Следовательно, должно быть переведено: «пусть будет вколочен, утвержден». Но с этим значением оно еще менее подходяще, нежели слово — «пусть останется». В таком случае лучше уже считать обе формы и тожественными, допустив тут свойственную татарскому языку вставку гортанного звука в средине слов, как, например, мы это видим в слове — «лук», «свинец, пуля», Судак и Суджук.

Такая двоякая форма одного и того же термина и колебание в употреблении той и другой дает нам, в связи с некоторыми историческими обстоятельствами возникновения самого термина, повод предполагать в слове калга не чистую тюркскую природу, а иноязычное происхождение. Нельзя отрицать того, что Менглы-Герай явился в своем роде новатором, взявшись образовать из Крымского удела совершенно особое ханство под властью своего дома, окончательно порвав всякие связи с прежним главным татарским центром. Для этого ему нужно было локализовать самый государственный строй основанного им ханства, придав местный колорит тем учреждениям, которые остались в нем по традиции от прежних времен процветания Золотой Орды. Колорит этот сообщался влиянием другого центра, к которому теперь поневоле пришлось тяготеть Крыму, а именно влиянием Оттоманской Порты: ее порядки должны были на первых порах стать образцом для вновь организовавшегося ханства. Нам думается, что и титул калга занесен Менглы-Гераем оттуда же и есть не что иное, как калифэ — «преемник, виварий» и т.п. Этот термин, более известный нам как титул главы всех правоверных мусульман, издавна пользовался таким обширным применением в чиновной иерархии Оттоманской Порты, что и там параллельно образовалась из него другая, вульгарная форма калфа, которая и по выговору, и по начертанию совершенно обособилась от своего первообраза, употребляющегося в своем чистом виде только для обозначения тех исторических лиц, которых называют калифами, а также и для титула турецкого султана, как духовного владыки всех верующих. Турецкое калфа означает «ближайшего подручника, преемника, заместителя, кандидата», как раз то самое, что заключается и в понятии татарского видоизменения этого слова — калга. Фонетическая возможность такого преобразования заключается в несвойственности звука ф тюркским языкам, вследствие которой крымские татары до сих пор заменяют его обыкновенно звуком п и б и говорят, например, Кэпэ вместо Кэфэ, бариштат вместо форштадт, и т.п. Иногда же ф заменяется у них в чужих словах гортанным х: например вместо фундамент говорят хундамен, вместо полфунта говорят пулхунт, и т.п. Занесенное на крымскую почву и включенное Менглы-Гераем в число официальных терминов турецкое калфа сразу же могло быть татаризовано и, по закону гомопимии, вогнано в чисто татарскую форму, мало-мальски подходящую по своему значению к этому чужеязычному и несколько тяжелому для выговора слову.

Менглы-Герай-хан в вопросе о престолонаследии, по случайному стечению обстоятельств, сошелся с своим современником и сюзереном, турецким султаном Баязидом II (1481—1512), который также под конец своего царствования был озабочен обеспечением престола за старшим любимым сыном своим Ахмедом против властолюбивых покушений младшего, Селима, который, однако же, в конце концов добился-таки своего и сел на трон, свергнув отца, прежде чем этот успел передать его Ахмеду. Подобным образом и нововведение Менглы-Герая не привилось как следует: после его смерти народная традиция опять вступила в свои права, и калга стал в народном, ходячем представлении не тем, чем он должен был быть по замыслу Менглы-Герая, создавшего этот сан и титул.

В связи с заботами султана Баязида о передаче власти своему сыну Ахмеду находилось, между прочим, одно административное мероприятие Оттоманской Порты, коснувшееся и Крыма. Отношение к нему Менглы-Герая обрисовывает нам личность последнего и обнаруживает политику его, которой он держался в качестве вассала Порты. Чтобы очистить для Ахмеда путь к трону и устранить соперничество других его братьев, Баязид разослал их в разные, более или менее отдаленные от столицы, провинции в качестве своих наместников-правителей. На долю одного из них, а именно Мухаммеда, пришлось отправиться в Крым. Это отправление могло быть еще мотивировано тем, что присутствие султанского сына в новоприсоединенной области должно было сильнее способствовать бесповоротному слиянию ее с Оттоманской Державой.

В турецких источниках нет точного указания на время, когда состоялось назначение шахзадэ губернатором кафского виляйета. В наших же памятниках первое известие о его прибытии в Крым сообщает Менглы-Герай в своих ярлыках к великому князю московскому. В ярлыке от 5 октября 1495 г. Менглы-Герай пишет: «К салтану Баязиту грамоту писал еси, к нам прислал еси. Мы ту грамоту к салтану послали... И мы к салтану своего человека послали, отвестья просили, от салтана к нам отвестья бывали: сына к вам ныне своего посылаю, а то дело (о котором хлопотали великий князь Иван Васильевич и Менглы-Герай) сыну моему Махметю приказано, с тобою поговоря, как ты просишь, так бы тебе доспел. Ныне салтанов сын пришол, и говорили есмя»349. В другом ярлыке около того же времени сообщается: «Приехал турского сын к нам, приказывал: дяди моего царева брата Ивана человек его пришол здоровие его полное сказати... А наперед того Костянтин (Малечкин, русский посол) ездил к кафинскому князю и корешовался с ним350, и нынеча тебя посылаю, поеди. И турского сын, твое брата моего здоровье полное слышевши, обрадовался»351. С той поры великий князь пересылался особо с султаном и с сыном его. В 1496 году великий князь наказывал Ивану Звенцу, на случай если бы Менглы-Герай стал пенять на неприсылку ему красного кречета: «И князю Ивану молвити: одны, господине, ныне прилучилися у великого князя два кречята красные, и он их послал к турецкому султану да к сыну его, занже, господине, от государя моего впервые к ним поминки»352. В том же году, читаем в Делах Крымских: «послал князь велики к турьскому салтану Баазыту да к сыну к его в Кафу посла своего Михаила Андреевича Плещеева»353. После этого обмен посольств и грамот между Москвою, Крымом и Стамбулом учащается. Документальные памятники этих сношений дают нам более подробные сведения о положении султанского сына в качестве правителя кафского виляйета, а также об отношениях его и самого султана к Крымскому хану, равно как выясняются воззрения этого последнего на тогдашнюю международную политику.

27 февраля 1498 года возвратился Михайло Плещеев из своей миссии и привез с собой разные грамоты, в том числе несколько грамот от султана Баязида. Турецкие подлинники последних, к сожалению, не дошли до нас.

Каковы бы ни были соображения, которыми руководствовался султан Баязид при назначении сына своего правителем кафской провинцией, или «вотчиной», как она названа в переводе грамоты султанской354, сын этот был молодой юноша, и ради этого к нему был приставлен дядька. Султан Баязид пишет великому князю Ивану Васильевичу: «А нынеча коли твои люди придут к нашему Порогу с правым сердцем и Кафу и в иные земли, ино у меня в Кафе сын мой Могомет султан да с ним дядка его, и яз есми им приказал накрепко», и т.д.355. Не имея в руках подлинника, трудно с точностью сказать, что это был за дядька такой: обыкновенный ли воспитатель султанского сына, называемый по-турецки — ляля, или это был какой другой, нарочитый приставник. Важно тут то, что этот дядька разделял с своим юным принцем его полномочия, как это выходит из слов грамоты: «яз есми им приказывал», а не «ему приказывал».

Роль такого же дядьки по отношению к принцу играл и Крымский хан. В грамотах своих принц не иначе величает хана, как дядею: «От великих князей похвалной дядя мой, великой царь, твоему величеству брат», читаем мы в одной из них356. Такое авторитетное положение хана сознавалось им самим и с торжественной откровенностью высказывалось даже в грамотах его к великому князю московскому. Одна из них очень характерна в этом смысле. Хан заявляет, что назначение кафского губернатора производится султаном с его согласия; но при всем том он все же чувствует себя не совсем ловко: присутствие сильного соседа тяготит его, мешает полной самостоятельности его действий. Вот что он пишет: «А турской государь и что будет ему пригожство — к роте и к правде не прямые люди, слышим; в Кафу наперед того князя посылали; и будет он добр, а с нами в одиночестве будет, и мы о нем грамоту посылывали, и сколко ему велим жити, и он у нас столько (бы) жил. А которой к нам непригожей князь придет, и мы о том грамоту ж посылали, и он того отведет; а нынеча сына своего послал, и ныне молодь; что говорим, слово наше слушает; а как взростет, ино государь тот с нами Бог ведает как будет. У нас в старых людех притча есть: две бараньи головы в один котел не лезут, молвят. Нечто нас не послушает, а мы его не послушаем, меж нас лихо будет, молвя, блюдемся; а где лихо живет, и из тое земли люди выходят»357.

Такой почти высокомерный тон Менглы-Герая объясняется не тем, что Менглы-Герай «был славнейший из всех Крымских ханов», каким его считает г. Говордз358, а скорее, во-первых, вообще сравнительной вялостью характера султана Баязида, а во-вторых — положением дел в самой Порте. Что Баязид был вял и не особенно взыскателен, это подтверждается многими фактами: с ненавистным ему по религиозному своему еретичеству персидским шахом Исмаилем он всячески старался поддерживать мирные отношения, несмотря на задирательства последнего, доходившие до цинизма359. Несмотря на то что впервые прибывший к султанскому двору посол великого князя московского Михайло Плещеев «невежество и непригожее дело учинил»360, ему это сошло даром, именно только благодаря той же невзыскательности и какой-то мистической кротости Баязида; тогда как гораздо позднее, в половине XVII в., даже французским послам турецкие чау ши выбивали зубы на аудиенциях да еще не султана, а только верховного визиря361. Да чего уж сильнее доказательства слабохарактерности Баязида, как добровольная уступка им престола удалому сыну своему Селиму I Явузу!

Робкий на военные предприятия, Баязид только в крайности решался на войну, и потому немудрено, что он так щедро отблагодарил Менглы-Герая за его помощь в походе молдавском362. По смерти отца своего, он, по заведенному обычаю, должен был известить соседних государей о своем вступлении на престол, на каковой случай имеются разные формы посольства, грамоты и т.п. Крымскому хану, как вассальному правителю, это известие обыкновенно сообщалось в формах присылки второстепенного чиновника, вроде чауша, по-нашему жандармского офицера, с известительной грамотой363, а султан Баязид, по своему благодушию, прислал Менглы-Гераю подарки, состоявшие из одежды, коней и драгоценного перстня. Менглы-Герай же настолько не дорожил вниманием султана, что подарил в свою очередь пожалованный ему перстень великому князю московскому при грамоте от 1498 года, в которой пишет: «Коли салтан Могомед (Фатих) преставился, сын его Баязыт сал-тан после отца память ко мне прислал — платье и кони, да яхонт ал в жиковине в золотой; нынеча тебе брату моему на руке пригож держати, молвя, на руке возвидишь, меня на сердце держишь, а братство и любовь свыше будет; друзи наши, слышев, обрадуются, а недрузи наши, слышев, попропали бы, молвя, ту жиковину с яхонтом с алым тебе любимому брату с своим с паробком с Давыдом послал есми»364.

Соответственно такой самостоятельности поведения Менглы-Герая, и царевич Мухаммед также держал себя с ним очень деликатно. Он за свой страх и ответственность посылал войска против черкесов, не считая их прямыми подданными хана. «А сын турского Махмет салтан кафинской сее весны посылал ратью людей своих на Черкасы триста человек, да двесте человек Черкас с ними ж ходили, которые у кафинского служат», доносил в июле 1501 года Мамонов великому князю московскому365. Но когда к принцу явился посол от Шейх-Ахмеда большеордынского Куюк просить у него позволения кочевать им к Днепру, вследствие беспокойств от ногаев и черкесов, то «Шагзода ему отвечал так: что земли и воды не мои, а земли и воды водного человека Менли-Гирея; будешь царю Менли-Гирею брат и друг, и ты и мне брат и друг; а яз тебе не велю кочевать к Непру; а то ведает отец мой366.

Но этот покорный своему отцу и Крымскому хану юноша, царевич Мухаммед, в скором времени отправился на тот свет. В числе подлинных турецких документов, относящихся к 910 = 1504—1505 году, находится также соболезновательная грамота Зулькадрского князя к султану Баязиду по случаю смерти шахзадэ Мухаммеда в Кафе, и ответ на нее султана367. На сцену теперь выступил брат умершего, беспокойный и энергичный Селим, который повел другую политику, имея в виду заветный план унаследовать, или даже захватить силой, отцовский трон, помимо братьев своих, из которых старший Ахмед, любимец отцовский, больше всех имел шансов сделаться после отца султаном.

Принц Ахмед в качестве наследника престола был наместником в Малой Азии и имел резиденцию в Амасии. Между прочим он уже входил в непосредственные сношения и с Крымским ханом. В той же грамоте, при которой Менглы-Герай отослал великому князю московскому перстень, в 1498 году, он хлопочет за обиды, причиненные в Москве токатскому купцу Кортемирю368, у которого будто обрезали нос и уши и отобрали казну в Москве. А хлопочет Менглы-Герай потому, что к нему «Салтан Баязитов сын, салтан Ахмет, Амаси и Самсона и Токата тех городов князь, просити... человека своего и грамоты прислал»369. При этом Менглы-Герай, для большей убедительности, вероятно, приводит такие будто бы подлинные слова принца Ахмеда: «Нас Баязитовых детей много, меж нас от тебя ко мне то дело мое сделаешь, всесветных кун боле того мне дашь»370. Факт этот тем знаменателен, что принц Ахмед адресуется к посредничеству хана, в то время как в Кафе сидел его родной брат Мухаммед, в которому всего естественнее было бы обратиться для улажения дела, имевшего международное значение, ибо Ахмед, претендуя за обиды своего купца, считает ложными жалобы на притеснения русских купцов в Токате. «Великого князя Ивановы многие гости в наш в Токат ходят, и мы у тех гостей толко возьмет гостем силу учинили, молвят; в лихом имени будем, молвя, не учиним», читаем мы слова принца Ахмеда в слепом переводе ярлыка Менглы-Гераева. Дело делом, а в таком тоне обращения принца к Менглы-Гераю нельзя не заметить некоторого заискивания, может быть даже подсказанного ему доброжелательным отцом, чтобы иметь в Крымском хане на всякий случай лишнего друга и союзника. Оба они, и отец и сын, опасались беспокойного и свирепого нравом Селима, и совершенно основательно.

Этот опиумоед, галлюцинат и поэт уже рано обнаружил свои стремления, когда под разными предлогами требовал от отца посадить его наместником более близкой к столице провинции, между тем как отцу хотелось его услать куда-нибудь подальше. Но упрямый Селим знал слабохарактерность отца и умел преодолеть его волю своей настойчивостью, поступая прямо наперекор отцу, без опасения быть за это строго наказанным. Когда он был губернатором Трапезунда, сыну его Сулейману, впоследствии знаменитому султану, дед султан Баязид хотел дать в управление г. Болы в Худавендгяре в Малой Азии; но принц Ахмед счел это неудобным для себя, и Сулейману дан был пост губернатора в Кафе371. Задумавши во что бы то ни стало утвердиться где-нибудь в Румилии, поближе к Стамбулу, Селим сперва перебрался в Кафу под предлогом желания повидаться с сыном. Там он будто бы взял в свое владение семьсот тысяч наделов земли и водворил на них своих людей372. Отсюда он отправился в Румилию с отрядом, большая часть которого состояла из татар373. Там у них дошло дело до открытого столкновения с отцом. Селим потерпел поражение и на корабле бежал опять в Кафу на свидание с своим любезным сыном374. Вот это вторичное пребывание Селима в Крыму особенно достойно примечания, потому что о нем говорят многие турецкие и татарские историки, и все различно.

Сейид-Мухаммед-Риза и автор «Краткой Истории» передают это событие в таком виде. «В те поры, — говорят они, — султан Селим-хан, по воле промысла Божия, будучи разбит и обращен в бегство в сражении, происходившем близь Чорлу в окрестностях деревни Ограта, сел на корабль в Ах-ёлу или в Варне и отплыл в Кафу, бывшую тогда под управлением сына его царевича Сулеймана. Так как у него было намерение вторично сразиться с отцом, то он, оставив сына в Кафе, отправился в Бакчэ-Сарай. Менглы-Герай хан вкупе со всеми султанами и эмирами вышел ему навстречу, оказал всякий почет и уважение, приняв его как гостя375. Когда же чрез несколько времени он, объявив хану о своем намерении, стал просить его отрядить в помощь ему тысяч 10—15 татарского войска под начальством одного из султанов, то умный, опытный и дальновидный хан тотчас сообразил, что любовь и дружба татар с Высокой Державой была очень велика, и что послать в ее пределы все войско значило бы отвратить ее от татар и потерять на будущее время всякое доверие. Он не поддался воззрению Селима; да и вовсе отказать-то не счел целесообразным, и потому отрядил из сыновей своих Сеъадет-Герая с некоторым количеством войска на помощь ему»376.

Этот рассказ довольно правдоподобен: он как нельзя более согласуется с осторожным и предусмотрительным образом действий умного Менглы-Герая, который не мог слишком уже явно стать на сторону Селима, после того как он проиграл сражение и чрез то утерял шансы на счастливую будущность. Родственные же связи, а отчасти, может быть, еще и надежда на возможность успеха Селима, не позволили в то же время Менглы-Гераю вовсе отказать Селиму в помощи, и он оказывает эту помощь, только в довольно скромных размерах.

Турецкие же историки не могли в этом случае поступиться своей национальной гордостью и изображают Селима чрезвычайно как важничающим во время вторичного посещения им Крымского хана. По их словам, хан будто бы сам старался всячески утешить и ободрить потерпевшего фиаско Селима и предлагал ему в его распоряжение татарское войско; но он будто бы с гордостью отверг это предложение, находя неприличным наводнять владения достославных предков своих какими-нибудь татарами. Мало того: когда Менглы-Герай предлагал Селиму руку дочери своей, то он будто бы отверг и это предложение. Передавая этот факт, историки ссылаются на Бали-пашу, современника описываемых происшествий377. Другие же, как например автор прибавления к истории Сеъад-эд-Дина, а также неизвестный автор сочинения, переведенного Дицем, прибавляют еще одну тенденциозную подробность, также ссылаясь на Бали-пашу. Они говорят, что Селим придержал своего коня, заметив, что ехавший ему навстречу Менглы-Герай вздумал было остановиться и ждать, пока Селим сам подъедет к нему первый378. Но Гаммер-Нургшталль, ссылаясь на другие источники, объявляет рассказ турецких историков о поведении Селима не заслуживающим доверия. Неверно они говорят и о том, что будто Селим отверг руку дочери Менглы-Герая, ибо он уже раньше того был женат на ней379.

Крымские же историки, для большого беспристрастия, вероятно, к своему собственному пересказу вышеприведенного события присовокупляют также целую статью о том же самом предмете из истории Нишанджи-паши — Сейид-Мухаммед-Риза предпосылает этой статье такую оговорку: «Так как подробности о крымском походе380, собранные и сгруппированные в дивной истории Нишанджи-паши, несколько противоречат повествованиям бедняка сего381, то они и приводятся здесь слово в слово». Автор же «Краткой Истории» опять слишком уже сократил рассказ Нишанджи-паши, выпустив некоторые существенные подробности382. Вот что мы читаем в этой статье.

«С Божия соизволения направленные на пределы Кафы действия падишаха небожителя383 способствовали лишь вкушению жителями благомилостей господних. Это светило веры и государства, блеск очей султаната и калифата в доме Османовом, было факелом, озаряющим здание веры мусульманской. Но ему еще надлежало смахнуть пыль заблуждения, нанесенную на зеркало веры вчинаниями восставших в пределах благоденственного и правоверного Рума тиранов-притеснителей и затеями заблуждающихся супротивников, и очистить ясное лицо ее. Но осуществление этих счастливых намерений зависело от благоприятного свидания с находившимся в той стране татарским ханом. По требованию обстоятельств, господин падишах, посадив в Кафе своего благополучного царевича, сам в том же году отправился повидаться с покойным Менглы-Герай-ханом, бывшим в то время ханом татарских стран. А Менглы-Герай-хан был человек честный, правдивый, ведавший исламские дела согласно шариату, правоверный суннит, удачливый, натуральный и благовоспитанный. С султаном Баязидом у них были самые искренние, братские отношения. В грамотах, писанных от его Высокого Порога хану, говорилось: «Ваша сторона, убежище братства». Когда господин падишах, выйдя из Кафы, направился в его сторону, то хан, узнав об этом, встретил его со всем татарским войском, со всей свитой и церемонией, в сопровождении всех султанов, аянов, огланов и мурз. Выказав всякого рода почести, он исполнил все обычаи и требования гостеприимства: ни в чем не оплошал и не промахнулся. Встреча их была причиной всеобщего спокойствия и радости. В то время как падишах выше описанным образом из Трапезунда отправился со всеми своими детьми и свитой в Кафу, сердцем султана Ахмеда овладела тоска и забота, страх и смятение. Вот что ему пришло в голову: «Наверное брат мой оттуда прямой дорогой пошел в Румилию и, обеспечившись теми путями, примется за дела управления». Встревоженный, он пишет хану письмо с такого рода покорнейшей просьбой: «Брат мой Селим нашел у вас прибежище. Его цель пробраться в пределы румилийские; но если вы ему не поможете, это ему не удастся. Вот наш скромный его величеству хану подарок, состоящий в высочайшей грамоте, по которой все находящиеся в кафской области владения, в особенности со всеми девятью славными и известными крепостями, пусть будут ваши, только не пропускайте пожалуйста в ту сторону моего брата». Письмо это было прислано с нарочитым человеком.

«Случилось так, что именно во время встречи падишаха с ханом туда явился человек султана Ахмеда и доставил хану письмо его. Когда хан узнал, в чем дело, сердце его пришло в смущение. Он в рассеянии думал: "Если у вступившего в нашу территорию царевича есть намерение перебраться в Румилию, то препятствовать ему не подходяще вам: это было бы неблагородно". Он был расстроен этим.

А у хана тогда был сын, по имени Мухаммед-Герай, такое отродье, по натуре своей склонный ко всякому злу и безнравственности. Как только он увидел ту владетельную грамоту султана Ахмеда, то обрадовался и, обратившись в отцу своему, говорит: "Султан Ахмед такую оказывает нам милость — шлет грамоту, даруя нам такие владения, области и крепости. За такую любезность и благоволение нам надлежит тоже порадовать его — задержать брата его".

Великодушный хан, чтобы опровергнуть возмутительные мысли сына, говорит ему: "Сын, если твою цель и желание составляют крепости и владения, то тебе и шах Селим в них не откажет: проси у него".

В одну ночь сделано было нарочитое собрание на пиршество в честь покойного падишаха384. Сборище было, по татарскому обычаю, большущее. На пиру этом Мухаммед-Герай встал на ноги, держа в руках бокал, и говорит: "Селим султан, отцу твоему не долго осталось жить; царствование над Румом твое будет; тебе скоро придется сесть на престол. Если я в ту пору у тебя попрошу нечто, то ты исполни!" — Падишах отвечал: "Что тебе желательно, царевич?" — "Отдай нам во владение находящиеся в кафской области крепости и пристани, и мы их заберем во дни твоего благополучия". — Тогда султан Селим с свойственным ему красноречием соизволил сказать следующее: "Царевич, мы — цари, а не в правилах и не в обычаях царских, да и с исстари действующими законами не сообразно, дарить области и владения: цари земли берут, но никому не дают. Драгоценных камней, серебра, золота, денег, и чего-либо из других царских сокровищ сколько хочешь дано будет; отказа не будет; но только и не хоти земли и владений". — Ханский сын сел, а султан Селим встал и ушел в свою палатку. Тогда Мухаммед-Герай обращается к хану, своему отцу, с укоризною и говорит: "Вот посмотри-ка, что говорит этот шут! Султан Ахмед, с расстояния в два месяца пути, жалует нам области, крепости, шлет владетельные грамоты; а этот, сам будучи у нас в руках, в нашем кулаке, слышал ты какие речи говорит? Этот скверный шут не то чтобы дать нам владения, а еще, если сделается падишахом, так я уверен, и наши-то владения возьмет. Я не упущу случая и захвачу его". Сказав эти слова, он встал. Хан стал его удерживать; ничто не помогло: он пошел собирать войско. Хан был очень огорчен и встревожен поступками его. А при нем был младший сын его по имени Сеъадет-Герай, умный, рассудительный юноша, смышленый, сведущий, сообразительный, совсем еще молодой, розоволицый, розовощекий, лукобровый, светоч приличный трону и короне мира. Хан в ту же ночь привел его и говорит ему: "Сын, я тебя дарю Селим-хану. Власть над царством румским ему подобает. Отцу его осталось не долго жить. Царство ему достанется. Вот брат встал с беседы с ним и ушел, с тем чтобы на утро идти на него с войском. Его цель и намерение не хорошие. Сейчас же спеши к Селим-хану и сегодня же ночью удаляйтесь с нашей земли; как можно скорее переправьтесь на ту сторону реви Узу (Днепра) к Ак-Керману".

В ту же минуту он послал Сеъадет-Герая. Тот в полночь явился к падишаху и изложил слова хана. Как только стало известно положение дел, на р. Узу были приготовлены лодки, и тотчас же живой рукой со всей свитой и челядью до света переправились на ту сторону реки Узу385. А Мухаммед-Герай приходит с тридцатью тысячами татар к тому месту, где находился лагерь, и видит, что там уж никого нет, пусто. Подивились и разошлись восвояси. А падишах, поблагодарив Господа за это, спасся. "На этом пункте, — говорит в заключение Мухаммед-Риза, — история Нишанджи достигла окончания: дальше будем писать от себя уже»386. Но дальше он говорит уже о других делах, не имевших никакого отношения к описанному факту. Автор же «Краткой Истории» прибавляет еще следующее: «Впоследствии времени султан Селим, ставши падишахом, сразился с братом своим султаном Ахметом, который, будучи побежден, бежал, и вышеупомянутый Сеъадет-Герай-султан был отряжен, вместе с Герсек-задэ-Ахмед-пашой, преследовать его; он же сослужил службу, умертвив султана Ахмеда. В мирное и военное время всегда находился в его сообществе; а потом, когда падишахом стал султан Сулейман, он (Сеъадет-Герай) проживал в качестве заложника; впоследствии сделался и ханом»387.

Ясно, что первая редакция, идущая от лица самого Мухаммед-Ризы, имеет целью обелить Менглы-Герая, что будто бы он понимал всю неприличность своих действий по отношению к султану Баязиду, простершему свою внимательность к хану до самоличного его посещения в его собственной резиденции. А в существе дела Менглы-Герай и не был преисполнен особенных чувств признательности, а поступал как расчетливый и сообразительный политик. Как, может быть, в душе он ни был расположен к царствовавшему султану Баязиду, но безнаказанное самовольство сына его Селима, бросившего свой трапезундский пост и поселившегося в кафском виляйете, бывшем под управлением его сына Сулеймана, внушило хану убеждение, что рано или поздно этот энергический человек добьется своего — сделается султаном, устранив своих соперников братьев, несмотря на симпатии отца к среднему из них Ахмеду. Перспектива нажить в будущем султане врага себе слишком была очевидна для Менглы-Герая, чтобы он позволил своему взбалмошному сыну Мухаммед-Гераю затеять рискованное дело захвата и выдачи Селима.

Кроме такой политической дальновидности, заметной в старом Менглы-Герае, им могло руководить в его отношениях к Селиму также и родственное чувство: известно, что Селим был женат между прочим и на дочери Крымского хана, вследствие чего, вероятно, он и величал его в своих грамотах «батюшкой».

Замечательно однако же, что в наших русских документальных источниках не сохранилось известий о таких крупных событиях, как посещение султаном Баязидом Менглы-Герая в столице последнего Бакчэ-Сарае, ни о пребывании в Крыму царевича Селима, столкновение которого с отцом составляет весьма выдающийся факт в тогдашнее время. Это тем более странно, что московский двор при Баязиде завел дипломатические сношения с Оттоманской Портой и очень интересовался этими новыми сношениями388. Узнав, по-видимому нечаянно, о том, что Баязид свержен с престола, великий князь московский отправил посла к новому султану Селиму I с любезным поздравлением в таких выражениях: «Отцы наши жили в братской любви: да будет она и между сыновьями»389, игнорируя обстоятельства, при которых совершилось воцарение Селима, и которые показывали, как мало имел цены авторитет или пример отца для Селима, всю жизнь препиравшегося с ним и действовавшего наперекор ему. Так московская дипломатия была наивна, или же только притворялась наивной!

Свергнув отца и устранив братьев и даже племянников от соперничества посредством немилосердного избиения их, султан Селим (1512—1520) не опасался за прочность своего положения внутри своего государства. Что же касается Крыма, то там еще сидел в качестве губернатора кафского вилайета единственный сын Селима, Сулейман. Сделавшись султаном, Селим тотчас же вызвал его в себе в столицу, куда он и прибыл в ребиъу-ль-эввеле 918 = в мае 1612 года390, чтобы замещать отца во время его продолжительного отсутствия в далеких походах, проектированных Селимом против персов. Сосредоточив все свое внимание на Азии и будучи занят крупными там предприятиями, Селим мало вообще интересовался тем, что делалось в Европе, а потому он не особенно нуждался в Крымском хане, как в полезном с этой стороны союзнике. Но это не значит, чтобы он оставался и совершенно равнодушен к вопросу о том, в каких отношениях впредь будет к нему вассал его Менглы-Герай, хотя они и связаны были узами родства между собой. На этот счет у турецкого писателя Аали-эфенди, а за ним и у Солак-задэ, сохранился весьма любопытный разговор, происходивший у султана Селима с своим верховным визирем Пири-пашой, и затем рассказана целая история о том, как султан Селим домогался присылки к нему ханского сына Сеъадет-Герая в заложники, и как крымские татары сперва противились было этому, а потом уступили благоразумной настойчивости Менглы-Герая, который не хотел вступать в открытую вражду с свирепым султаном391.

Эта интересная история приведена у Аали-эфенди в виде комментария к позднейшему очередному в его летописи факту, случившемуся в 992 = 1584 году, в царствование султана Мюрада III (1574—1595), факту свержения Крымского хана Мухаммед-Герая II Жирного (1577—1584). Она представляется у турецкого бытописателя, в то же время лица официального, чем-то вроде деловой справки об установлении зависимого положения Крымских ханов от Порты, оправдывающего законность действия султанского правительства против строптивого хана. Сам ли Аали-эфенди сочинил эту историю на основании устных преданий о близком к его времени прошлом, или он целиком заимствовал ее откуда-нибудь, но только она отличается чрезвычайной правдоподобностью: все донельзя похоже тут на султана Селима I — и знакомство с бытом и национальными свойствами крымских татар, и знание интимных, семейных симпатий хана Менглы-Герая, и даже чудовищная взбалмошность поведения страдавшего бессонницей и галлюцинациями султана, требующего к себе среди ночи верховного визиря, чтобы сообщить ему пришедшую ему внезапно в голову мысль. Одно разве только — опасение Селима со стороны Крымского хана кажется как будто преувеличенным: Аали-эфенди сгустил тут краски под впечатлением современных ему обстоятельств в конце XVI столетия, когда внутренние неурядицы и расшатанность правительственной машины Турции делали страшными для нее таких внешних врагов, которых в другую добрую пору она могла ставить ни во что. С другой стороны, и опасения Селима, в самом деле, не были совершенно безосновательны. Менглы-Герай был все-таки недюжинный человек и располагал довольно значительными силами. Но он был вместе с тем также человек, на верность которого тоже нельзя было безусловно положиться. В этом Селим убедился собственным опытом, встретив в нем поддержку против своего отца, султана Бая-зида II, когда дипломатических расчетов хана не остановило даже естественное чувство признательности к Баязиду, который души не чаял в Менглы-Герае и оказывал ему всякие почести и внимание. Этого мало: историки, как мы видели выше, свидетельствуют, что не Селим искал помощи и покровительства у Менглы-Герая, а последний сам, в своих видах, неоднократно предлагал их Селиму, да Селим, с свойственной ему грубой прямотой и гордостью, не очень-то принимал эти предложения. Не безызвестны, конечно, были Селиму также заискивания брата его Ахмеда у Крымского хана и горячее сочувствие, которое эти заискивания нашли в сыне Менглы-Герая Мухаммеде. Все это в совокупности могло на первых порах несколько озаботить Селима и заставить его искать средств обезопасить себя со стороны каких-либо враждебных поползновений хана. Средства же, придуманные Селимом, показывают что этот грубый и жестокий деспот и упрямец в то же время был и глубокий психолог: недаром он любил поэзию, и не только писал стихи, но даже в разговоре постоянно употреблял стихотворные выражения, взятые у персидских (и непременно персидских) поэтов, или же собственной импровизации)392. Он знал, что родительское сердце Менглы-Герая всего ближе лежало к сыну его Сеъадет-Гераю; не ускользнула от его наблюдательного взора и необыкновенная жадность хана, и он сообразил, что эксплуатация одной страсти посредством другой послужит ему самым надежным орудием держать хана в своих руках. Рассказ Аали-эфенди подтверждает, что расчет его был верен.

«Однажды ночью, — пишет Аали, — его присутствие Селим-хан вдруг потребовал к себе Пири-пашу и задает ему такой вопрос: "Кто самый страшный для нас враг наш?" — "Кызыл-баш"393, отвечал Пири-паша: в то время в большой известности был шах Исмаиль Ардебили, его-то и предпочел паша всем прочим неприятелям. Но падишах совсем не одобрил слов визиря и возразил ему: "Врешь, ты ошибаешься: я больше всего опасаюсь татар, быстрых как ветер охотников на неприятелей, потому что если они пустятся, то в один день сделают пяти-шестидневную дорогу; а если побегут, то таким же образом мчатся. Особенно важно то, что их лошадям не нужно ни подков, ни гвоздей, ни фуража; когда они встречают глубокие реки, то не дожидаются, как наши войска, лодок. Пища их, как и самое тело, не велика; а что они не хлопочут о комфорте, это только доказывает их силу. Теперь гром барабана могущества моего донесся до небес; триумф победоносности и мужества моего на равнине Чалдыранской и при покорении Египта сжег огнем не одну тысячу династий394. Если хан Крымский тоже будет повиноваться моей власти, т.е. если он, поступив в список пользующихся моею милостью рабов моих, станет есть жалованье из нашей казны и носить наше знамя, и если он из славных сыновей своих доблестного сына своего Сеъадет-Герая пришлет на службу к нашему августейшему стремени в качестве заложника, так ладно будет; если же нет, то вот уж готово и поле войны и арена битвы; вот уж готовы герои побоища и мужи брани и кровопролития". Затем по высочайшему повелению дано было знать тому достопочтенному хану грамотой о назначении ему тысячи акчэ дневного содержания, а по триста акчэ состоящим у него на службе приближенным и агам; при этом было послано из императорского цейхгауза благодатное знамя. В то время как к господину хану прибыла государева грамота и благодатное самодержавное знамя, ясно стало, что требовалось высочайшим повелением. Но некоторые бестолковые мурзы воспротивились, говоря: "Разве мы слуги османам, что ли?!", и начали было затевать бунт. А особливо говорили речи вроде следующих: "Его требование в заложники подобного Иосифу праведному, блистающего зеркалом юных ланит своих красавца-царевича происходит, мол, из похотливых намерений; мы на это ни за что не согласны... Что ж он разве равняет нас с гяурами, коли ставит заложничество основанием мира? Ни царевич пусть не едет к нему, ни из нас никто не считает этого приличным. Куда же девалась ваша честь и достоинство, что падишах ведет подобные речи?! Он еще видно не знает хорошенько рода чингизова, что оскорбляет обычаи чингизские! Боже сохрани, чтобы мы сделали потомков его рабами того султана!" Но хан, который слышал эти толки, победил эти их безумства таким разумным ответом: "Во-первых, высокостепенный падишах пожаловал нам тысячу акчэ дневного содержания. С поздравлением и приветствием прислал грамоту и знамя; нашим приближенным и благожелателям тоже назначил жалованье. Прознав же, что мое сердце из всех моих сыновей всего больше лежит к Сеъадет-Гераю, потребовал его к себе. Это значит, что он нашел приличным, чтобы он, получив хорошее царское воспитание и образование, приобрел таким образом качества, делающие его достойным занять отцовское место. Так что же в этом обидного-то? Его сахароточивые речи, очевидно, были сладостны как мед. Если бы мы, послушавшись таких бестолковых разглагольствий, стали в оппозицию и побрели бы в пустыню мятежничества, то все равно что подложили бы огня в сухой бурьян. Он пришел бы на нас с огромным как море войском, с пушками и ружьями, и мы понесли бы достойное наказание. А в случае нашего неминуемого бегства он бы сравнял с черной пылью наши сады и нивы и разрушил бы, подобно нашим жилищам, дома нашей чести и имени. А раскаяние потом пользы не принесет, да и смысла в нем не было бы. От ваших же разглагольствий нам толку мало". Так сказал хан и заявил эмирам, что он лучше желает повиноваться воле падишаха и имеет расположение и готовность послать Сеъадет-Герая. И действительно, он отправил милого, как глазной хрусталик, сына своего Сеъадет-Герая на службу к Высокому Порогу и при этом послал падишаху грамоту, заключавшую в себе благодарение за бесчетные щедроты его и признательность за благодеяния и дары его. Селим-хан, этот гордый, как Александр, и могущественный, как Соломон, самодержец приложил попечение к наилучшему воспитанию царевича: взял его в свой благородный гарем, что в императорском дворце, и, по османскому обычаю, повел его воспитание и образование с важнейших предметов, касающихся веры и государства, так что между ними установилось как будто любовное отношение, и осуществилась взаимность очень милая, очень ласковая, но чуждая любострастных поползновений. Наконец, когда пришла очередь, то он был почтен и осчастливлен возведением его на ханский престол. Таким-то манером было установлено подданство Крымского хана. В случае же когда он не слушался повелений, издавалось законное разрешение наказать его; а иначе, если бы сносить его строптивость и противление, то нечего было бы и издавать разрешение о наказании, потому что какое же было бы средство удалить самостоятельного государя, господина хутбэ и монеты?!»395

Но то, что имело какой-нибудь смысл и значение для султана Селима, пока на Крымском ханстве сидел Менглы-Герай, утеряло это значение, когда последнего не стало на свете. А он умер вскоре после утверждения Селима на троне, оставив ханскую власть старшему сыну своему Мухаммед-Гераю, личному врагу султана Селима, с которым ему приходилось теперь ведаться уже как с своим сувереном.

Прах Менглы-Герая покоится рядом с костями отца его Хаджи-Герая в тюрбэ, которое сооружено самим же Менглы-Гераем над могилой отца своего. Это тюрбэ, кстати сказать, едва ли не единственный памятник прежнего татарского величия, сохранившийся в сносном виде и содержимый в некотором порядке среди всеобщего разрушения и запустения, царствующего по всему татарскому Крыму.

О времени смерти Менглы-Герая существует большое разногласие. Крымские историки говорят: одни, что он умер в месяце зи-ль-хыддже 920 = в январе 1515 года396, другие — годом раньше397. По русским источникам, Менглы-Герай умер в Великую Субботу 1515 года и погребен в Светлое Воскресенье398. Гаммер Нургшталль в своей истории Оттоманской империи мимоходом замечает, что Менглы-Герай умер за четыре года до возвращения султана Селима из азиатского похода и путешествия его в Адрианополь, случившегося в июле 1518 года399. В позднейшем же своем сочинении, Geschichte der Chane der Krim, он статью XII400 специально озаглавил: «Mengligerai’s des ersten Chanes Tod», но ни одного слова не говорит в ней о смерти Менглы-Герая, и главное — о времени, когда она последовала. А это обстоятельство возбуждает сомнение. Г. Гаммер в том же сочинении401 перечисляет грамоты султана Селима к Менглы-Гераю, находящиеся в его рукописном сборнике Феридун-бея, но не обращает внимания на даты этих грамот. В печатном же издании этого сборника грамота Селима, с известием о Чалдыранской победе, помечена первыми числами месяца реджеба 920 года, что соответствует концу августа 1514 года402. Ответ на нее без подписи и даты, но, должно быть, к тому же времени относится. Следовательно, Менглы-Герай, вопреки свидетельству автора Рюльбуни-ханан, был еще жив тогда. Одно можно было бы предположить: султан Селим и весь его штаб, находясь в отдаленных пределах Персии, не успели получить сведений о смерти хана; но сколько же времени могла продолжаться эта безвестность? Следующая грамота, извещающая о покорении Кумаха и Зулькадрийе, также адресована к Менглы-Гераю и помечена так: «В средине месяца джемазиъу-ль-эввеля 921 года = в конце июня 1515 года»403. Далее, есть еще одна грамота, не помеченная никаким числом, но находящаяся между другими документами того же 921 года и подписанная: «Слуга Менглы-Герай»404. Эта грамота имеет такое заглавие: «Поздравительная грамота от татарского хана султану Селиму с прибытием его из Амасии в Стамбуле. «Это прибытие случилось, как уже замечено было выше, в июле 1518 года. Мало того: в числе грамот того же султана Селима, оповещающих о завоевании им Египта, имевшем место в январе 1517 года, есть одна, адресованная на имя Менглы-Герая405. Только извещение о вступлении на престол нового султана, Сулеймана I Кануни, имеющее датой средину месяца шевваля 926 = конец сентября 1520 г., уже обращено к Мухаммед-Гераю406. Этот последний в ответе на вышеозначенное извещение говорит про своего отца, Менглы-Герая, «покойный мой отец»407. Стало быть, в этом году Менглы-Герая уже не было в живых. От преемника же его Мухаммед-Герая мы имеем ярлык, или, правильнее сказать, копию-факсимиле с его ярлыка, изданную в тексте и переводе с примечаниями профессора И.Н. Березина408. На ней значится начало месяца ребиъу-ль-ахыра 823 года = половина марта 1420 года. Но это явная ошибка, и потому профессор Березин совершенно справедливо предлагает вместо 823 читать 923, что будет равняться концу апреля 1517 года. Внешность почерка копии, язык и содержание текста говорят за достоверность оригинала, с которого она снята; а ошибка в цифре вещь тоже возможная409. Но так как на монетах, битых в 921 = 1516 году, мы уже находим имя Мухаммед-Герай-хана410, то время смерти Менглы-Герая надо отнести к 1515, а не к 1517 году, числовые же данные в сборнике Феридун-бея следует признать неверными. Последнее тем позволительнее, что в сборнике оказываются явные анахронизмы насчет того же Менглы-Герая. Так, во втором томе первая же грамота султана Сулеймана Кануни, содержащая известие о покорении обоих Ираков, с пометкой в конце, что она написана «в начале месяца джемазиъу-ль-эввеля 941 г.» = в первой половине ноября 1534 года, адресована также к Менглы-Гераю, имя которого находится не в одном только заголовке грамоты, но и в самом тексте ее411. Как могла вкрасться такая нелепость, трудно и понять: может быть, даже это ошибка не редактора грамоты, ни даже составителя сборника, а тех, кто наблюдал за печатным его изданием.

Зато Гаммер останавливает особенное свое внимание на этимологии имени Менглы-Герая, усматривая в нем роковое совпадение с воинственностью того, кто носил это имя: «Mengli war, — говорит Гаммер, — wie schon sein Name sagt, welcher der Kampflustige heisst, Freund von bestandigen Raub und Streifzugen in Polen»412. А в примечании добавляет еще: «Menk heisst Kampf (Meninski proelium, bellum und Ferbenge Schuuri, II Bd, Bl, 353). Ценкер в своем словаре413 производит имя Мен-глы от «родимое пятно», так что, то же, что значит: «имеющий родимые пятна». В приведенном у нас рассказе историка Мухаммед-Герая о водворении турками Менглы-Герая на царство он также везде называется по особому (см. текст оригинала)414. Такая форма имени Бенглы встречается и в других памятниках415. Продолжая эту бесплодную деривацию, можно было бы подобрать и другие подобозвучные слова и производить имя Менглы от «хашишь»; но все это существенного значения не имеет. Был ли Менглы-Герай только воинствен, или имел при этом какие-нибудь особые приметы, достаточно того, что он с подобающим достоинством занимал ханское место. Достоин внимания факт, о том, как умел держать себя Менглы-Герай относительно своих суверенов. Зная благочестивую ревность в религиозном отношении и военную в то же время трусость Баязида, Менглы-Герай пишет ему вызывающее к священной брани с неверными письмо416. Показав этим свое собственное благочестие и мужество, он приобрел такой авторитет и вес в глазах султана, что тот держит себя с ним не только благосклонно, но даже заискивающе, как это мы видели: устраивает для его посланца, царевича Ямгурчея, торжественные, исполненные всякой предупредительности, встречи417 и даже самолично делает хану визит.

Такое, чуть не панибратское отношение Менглы-Герая к султану Баязиду, в свою очередь, сильно возвышает его престиж в глазах других властительных особ, среди своей же братии. Чтобы убедиться в этом, достаточно, например, познакомиться с грамотой, присланной к нему в 1492 году казанским царем Мухаммед-Эминем, который в льстивых обращениях своих к Менглы-Гераю заходит так далеко, что считает его выше султана турецкого: «Над верою осподарь еси, над турским оспо-дарем и над азямским осподарем волен еси», говорит Мухаммед-Эмин в начальном обращении к нему418.

Верно рассчитав будущий успех Селима, сына Баязидова, Менглы-Герай вовремя успел подслужиться ему и даже, завязав с ним родственные отношения, оказать ему под рукою поддержку, не теряя в то же время дружбы и с отцом его. И что же получилось в результате? А вот что: даже такой неистовый и довольно бесцеремонный султан, как Селим I Явуз, и тот иногда величает Менглы-Герая в грамотах своих «батюшка мой, Менглы-Герай»419.

Какие установились отношения между преемником Менглы-Герая Мухаммед-Гераем I и султаном Селимом, это не выяснилось хорошенько. Нельзя думать, чтобы Селим мог питать чувство расположения и доверия к новому Крымскому хану по причинам, совершенно понятным из предыдущего поведения Мухаммед-Герая в то время, когда Селим был простым авантюристом, домогавшимся отцовского трона. Но время не дождалось дальнейших последствий этой взаимной их неприязни: оба они были недолговечны, и раньше сошел в могилу султан Селим, так что новая эпоха в истории Крымского ханства началась при новом суверене, султане Сулеймане I Кану ни (1520—1566), царствовавшем столь же долго, сколь долго властвовал первый Крымский вассал Оттоманской Порты, Менглы-Герай-хан I, т.е. сорок лет с лишком.

Примечания

1. См. Тизенгаузен. I: 538.

2. Мюнедджим-баши. II: 697—698.

3. Gesh. d. G. H., 400.

4. О Касим. Царях и царевичах, I: 95, пр. 44.

5. Op. cit., 449.

6. Зап. Од. Общ., I: 381.

7. Семь планет, стр. XI—XII.

8. У Мухаммед-Ризы сказано: «в Казань» (Семь планет, стр. 70).

9. Кр. Ист., л. 25 r. — 27 r.; Семь планет, 69—73.

10. В Архиве историко-юридич. свед., относящихся до России, Калачова. Кн. II, половина 2-ая. Москва. 1854 г. Стр. 7.

11. Ист. о Таврии, II: 230.

12. У Ланглеса ошибочно: Баш-Тимура (Op. cit, 391).

13. Op. cit., 391 & 401.

14. См. выше, стр. 206.

15. Op cit, 392.

16. См., например, в соч. Френа «Die Münzen der Chane vom Ulus Dschu tschi’s», монеты Тохтогу (стр. 5), Узбека (стр. 6 и 7), Мухаммед-Буляка (стр. 21), одного хана, имени которого не разобрано (стр. 22), и особенно Токтамыша (23, 24, 27 и 28); у Савельева, Op. cit., №№ 82, 86, 91, 182, 254, 259, 260, 309, 310, 416, 420, 421, 444 и 447.

17. Савельев. Op. cit, № 536.

18. Впрочем, восточных историков иногда занимают и чисто нумизматические вопросы. Любопытный в этом отношении пример представляет заметка у известного историка Дженнаби относительно происхождения изображения льва и солнца на монетах сельджукского султана Кэй-Хосроу-бен-Кэй-Кобада (Рукоп. Учебн. Отд. М-ва Иностр. Дел; по каталогу Барона Розена № 50, л. 194 т.).

19. Op cit., 401.

20. В.-Зернов, Op. cit. I: 120—121; Kronika Polska. Litewska etc. Stryjkowskiego, II: 234—235.

21. История о Таврии, II: 237—239.

22. Op. cit., II; 175.

23. Loco citato.

24. Op. cit., 199.

25. Gesch. der Chane der Krim Wien. 1856. Стр. 30.

26. Труды Вост. Отд. Археол. Общ., V: 94—95.

27. В.-Зернов, Op, cit., I: 190.

28. П. С. Р. Л., VIII: 181.

29. Семь планет, 203.

30. Ibidem, 343.

31. История о Таврии, II: 238.

32. Ibid., 241—242.

33. Ibidem, 242—243.

34. Op. cit., II: 212—213.

35. Поэтому повторяемая иногда наивными людьми фабула, что будто Хаджи-Герай назван Гераем оттого что, живя в Литве, на ее предлагавшиеся ему вопросы отвечал литовским словом герай, что значит «да», не заслуживает даже и внимания, а не токмо что опровержения.

36. Ист. Гос. Рос., V: пр. 47.

37. Рус. Ист. Сбор. Погодина, т. III, кн. I: 47.

38. Тизенгаузен, I: 391.

39. Ibidem, 78 и 100, 420 и 432.

40. Ibid., 320 и 328, 490 и 521.

41. Сборник Импер. рус. Истор. Общ., т. XLI: 54, 57.

42. Ibid., 70.

43. Ibid., 121, 124.

44. В.-Зернов, Op. cit., I: 44, 95.

45. Ibidem.

46. Тизенгаузен, I: 407.

47. Семь планет, 73; Кр. Ист. л. 27 r.

48. Зап. Од. Общ. I: 381.

49. Op. cit, II: 173.

50. П. С. Р. Л., VIII: 92; Ист., Госуд. Росс., V: 120 и пр. 914.

51. Op. cit., 321—322.

52. Gesch. d. G. H., 378.

53. См. выше, стр. 220.

54. Fraehn, Die Münzen d. Ch. тот Ulus Dschudschi’s, Tab. VIII, CCLXVI.

55. Зап. Од. Общ., VIII. таб. IIII 9—11; Блау, Op. cit., 87, №№ 2961—2962.

56. Зап. Од. Общ., VIII., Табл. III: 14—17.

57. Ibid., Табл. III: № 4.

58. Ibid., № 5.

59. Ibidem, №№ 18—20; Блау. стр. 88, №№ 2965—2968.

60. Зап. Од. Об., VIII, табл. III: №№ 12 и 13.

61. Зап. Од. Об., V: 182.

62. Gesch. d. Chane d. Krim, 30—31.

63. Не понравилось ли это имя Менглы-Гераю своим созвучием с греческим «господин, владыка», которого он мог наслышаться от греков и в самом Крыму, в Константинополе, где он проживал некоторое время в качестве пленника? Чтобы эта наша догадка не показалась слишком смелой и произвольной, довольно сослаться на общепринятый у турок и общеизвестный почетный титул эфенди, который столь популярен и кажется таким архитурецким, что спервоначала, особенно не филологу, и в голову не придет, что это милое словечко ведет свое происхождение с греческого языка, тем более что особенным значением и исконной излюбленностью оно пользовалось и пользуется среди улема, т.е. среди той части турецкого населения, которая отличается наибольшей закоснелостью и всего менее расположена находить у гяуров что-либо похвальное и достойное того, чтобы быть заимствованным от них правоверными. Да и вообще ни в чем не проявляется столько причудливости и произвольных странностей, как в титулах, и притом не только в ходячих, заурядно обращающихся у того или другого народа, но даже иногда и в более важных, с которыми условно соединяется какое-нибудь серьезное значение.

64. Сборник кн. Оболенского. № 1, стр. 21, 31. 40,42. и др.

65. Kronika Stryjkowskiego, II: 234; История о Таврии, II: 244.

66. Ист. о Таврии, II: 246—47.

67. Ibidem. II: 247, пр. 1.

68. Brunswick. 1800. T. II: 207.

69. St. Petersburg. 1824. Стр. 352 (b). Книги и рукописи библиотеки Залуского ныне хранятся в Императорской Публичной Библиотеке; но по справке в них также не оказалось ничего подобного такому замечательному документу, какова долженствовала быть подозрительная грамота Хаджи-Герая.

70. Ист. о Таврии, II: 248.

71. Ibidem.

72. Ист. Гос. Рос., VI: 8, пр. 6.

73. П. С. Р. Л., VIII: 151.

74. Зал. Од. Общ., V: 183.

75. П. С. Р. Л., VIII: 149.

76. В.-Зернов, Op. cit., I: 77—80 & 112.

77. П. С. Р. Л., VIII: 149.

78. Ibidem, 216.

79. Ист. Госуд. Рос. VI: 107, пр. 271; В.-Зернов. Op cit., I: 114, 117—118.

80. Рукопись Императорской Публ. Библ. Отд. рукоп. Разноязычные. F. IV. № 143, л. 71 verso.

81. Kronika Stryjkowskiego, II: 267.

82. Кр. Ист. л. 27 V.; Зап. Од. Общ., I: 383.

83. Kron. Sir., II: 266; Зап. Од. Общ., I: 513; Брунь, Черноморье, I: 235.

84. История о Таврии, II: 247.

85. Зап. Од. Общ., I: 513; Черноморье, I: 235.

86. Ист. о Таврии, II: 254; Хартахай, Loco oil., 199.

87. Кр. Ист., л. 27 г.; Зао. Од. Общ., I: 381.

88. Кр. Ист., л. 30.

89. Семь планет, 106.

90. Тарихи Джевдет, I: 156—157.

91. Кр. Ист., л. 31 г.; Зап. Од. Общ., I: 384; Хартахай, Loco cit., 206.

92. Семь планет. 97 и 265.

93. Сборн. Импер. Рус. Истор. Общ. т. XLI: 544.

94. Зап. Од. Общ. I: 526.

95. Универс. опис. Крыма, ч. XV. стр. 193.

96. Op. cit., I. 93—95.

97. Разве следует тут упомянуть об одной хронологической ошибке, которой не мог иметь в виду г. Вельяминов-Зернов, чтобы исправить ее. Г.М. Волков в статье своей «Четыре года города Кафы», основанной на подлинных актах, изданных в Генуе Лигурийским Обществом Отечественной Истории под заглавием «Codice diplomatico delle colonie Tauro-Liguri durante lasignoria dell’ ufflcio di S-n Giorgio, MCCCCLIII— MCCCCLXXV», относит смерть Хаджи-Герая к 1456 году (Зап. Од. Общ., VIII: 143). Между тем г. Гейд, на основании тех же документов, прямо говорит о смерти Хаджи-Герая, что она «im Spätsommer 1466 erfolgte». (W. Heyd, Op. cit., II: 398). Ошибка эта повторена и покойным Ф.К. Вруном в статье «О поселениях итальянских в Газарии» (Записки Императорского Новоросс. Унив., т. XXVIII, ч. II., стр. 312, и Черноморье, I: 286), хотя г. Врун цитирует в своей статье означенный труд Гейда (например на стр. 278) и, следовательно, если он был иного мнения относительно рассматриваемой нами даты, то должен бы был привести основания, почему он не согласен с мнением другого ученого.

98. В.-Зернов, Op. cit., I: 91—93.

99. История о Таврии, II: 205; В.-Зернов, Op. cit., I: 94.

100. В.-Зернов. I: 96.

101. Ibidem, 97.

102. История о Таврии, II: 204 и 253.

103. Ibidem, 255.

104. Ibidem.

105. Op. cit., 206.

106. Op. cit., I: 108.

107. История о Таврии, II: 254.

108. Сбивчивость его двоякая: во первых, хан Кыпчакский, искавший союза с Менглы-Гераем, назван Мухаммедом, какого не оказывается в 1472 году, по другим источникам; во вторых, известие носит противное своему содержанию заглавие: «Союз его (т.е. Менглы-Герая) с Россиянами» (loco citato); во французском подлиннике сочинения Богуша тоже стоит оглавление: «Son alliance avec les Russes. 1492 (опечатка, должно быть, вместо 1472)», а в самой статье значится, что «Mahomet, Khan de Kiptschak, rechercha son alliance contre les Russes, et il ne fit nulle difficulté de la conclure (2-е издание, 1824 года, стр. 356).

109. Ист. Госуд. Рос., VI: 54; В.-Зернов, Op. cit., I: 81—84; Зап. Од. Общ., V: 183—184.

110. Сборник Истор. Общ., цитованный том, №№ 1—2 стр. 1—13.

111. Ibidem; Ист. Госуд. Рос. VI: 54, пр. 122; Зап. Од. Общ., V: 184.

112. Сборн. Истор. Общ., стр. 12—13.

113. Ibid., стр. 71—72.

114. Ibid., стр., 8, V.

115. Ibid., стр. 12.11.

116. Ibid., 8.

117. Ibid., 3.

118. Ibid., 6.

119. Ibidem, 7.

120. Имя места написано неразборчиво; во всяком случае, начертание не представляет ничего похожего на Кафу.

121. И.Н. Березин, Тарханные ярлыки, в Зап. Од. Общ., т. VIII, ярлык I, стр. 5.

122. Ibidem, стр. 11—13. Нам кажется, что лучше читать имя отца Махмудека Хызр, а не Хызр-Га, так как начертание позволительно принять за форму дательного падежа от собственного имени в зависимости от глагола и т. п.

123. Зап. Од. Общ., XIII: 47.

124. Зап. Од. Общ., VIII: 112—114.

125. Зап. Од., Общ. I: 383; Кр. Ист., л, 27, verso.

126. Зап. Од. Общ., VIII: 1114—115.

127. Ibidem, стр. 130—131.

128. Ibidem, 139.

129. Ibidem, 139.

130. Зап. Од. Общ., VIII, 122.

131. Черноморье, I: 203.

132. Ibidem.

133. Zinkeisen. Gesch. d. Osm. Reiches. Hamburg. 1881., I: 340.

134. Сборы. Ист. Общ., XLI: 7—8.

135. Может статься, это одно и то же лицо с упоминаемыми в наказе Беклемишеву Карач-мурзою (Сборы. Истор. Общ. XLI: 8).

136. Heyd, Op. cit., II: 400—401.

137. История о Таврии, II: 206—208.

138. Библиотека иностранных писателей о России. Спб. 1836 года. Путешествие I. Барбаро, стр. 50—51.

139. Зап. Од. Общ., VIII: 136.

140. Heyd. Op. cit., II: 402.

141. Зап. Од. Общ., т. VIII: 124 и 142.

142. Ibidem, стр. 124.

143. Кюнгу-ль-ахбар. Ркп. Имп. Публ. Библ. (по отчету за 1875 г. на стр. 21, 1) л. 344 recto.

144. В.-Зернов, Op. cit., I: 97—98.

145. Собрание грамот Феридун-бея. Констант. изд. 1858., I: 289.

146. Феридун-бей, Loco citato.

147. См. у В.-Зернова, Op. cit., I: 105—106.

148. Ibidem.

149. Hist. of the Mongols, II: 486. Сбор. Истор. Общ. XLI: 14.

150. Gesch. d. Gold. Horde, стр. 406—407.

151. Сборн. Ист. Общ., Loco citato.

152. Ibidem.

153. Ibidem, стр. 15.

154. Ibidem.

155. Ibidem.

156. Op cit. I: 99—110.

157. Ibidem., 110—111.

158. Семь планет, 74.

159. Кр. Нст., л. 27 т.

160. Ibidem. Вышеприведенное место из рукописной «Краткой Истории» несколько иначе изложено в переводе г. Негри, а именно: «Таким образом, Менглы-Герай первый из Крымских ханов подал пример признания над собой верховной власти султанов рода Османова» (Зап. Од. Общ., I: 383).

161. Гюльбуни-ханан, стр. 8—9.

162. Тарихи Мухаммед-Герай. Венская рукопись, л. 103 г. — 104 г.

163. Op. cit, 404.

164. Истории о Таврии, II: 214.

165. Ibid., 256.

166. Op. cit., 101—103.

167. В.-Зернов, Loco citato.

168. Рукп. Учеб. Отд. при М-ве Иностр. Дел, № 92, л. 266 (763) recto.

169. Op. cit., 110.

170. П. С. Р. Л., VIII: 181.

171. Ibid., 183.

172. Op. cit., 115.

173. Ibid., 117—118.

174. Ibid., 118.

175. Ibid., 116.

176. Ibidem.

177. Ibid., 158.

178. Сборн. Ист. Общ., цитов. т., стр. 26.

179. Ibidem.

180. Сборн. Ист. Общ., XXI: 9, № 2.

181. Ibid., стр. 14, II.

182. В.-Зернов. Op. cit., I: 131—125.

183. Fraehn, Die Münzen etc., стр. 40 и табл. IX и XII.

184. В.-Зернов, Op. cit., I: 128—129.

185. Ibid., 148.

186. Ibidem, 144.

187. Сборник Истор. Общ., XLI: 278.

188. Ibid., 491.

189. Ibid., 544.

190. Ibid., 553.

191. Ibidem., 64.

192. В.-Зернов, Op. cit., I: 131.

193. В.-Зернов. Loco cit.

194. Кр. Ист., л. 29 г. — 30 г.

195. Op. cit., к 119.

196. Сборник Импер. Рус. Общ, XLI: 105.

197. Ibidem, 108.

198. Peyssonel. Op. cit., II: 228—230; Laogles, Op. cit., III: 404—106; С.-Богуш. Ист. о Таврии. II: 256—257; Hammer, Gesch. d. Ch. d. Krim, 35.

199. Дженнаби, Рукоп. Константинопольской библиотеки Ашира-эфенди, № 608, т. II, л. 421 verso; Hammer, Gesch. d. Ch. d. Krim, стр. 34.

200. Nouveau Journal Asiat. T. XIII, p. 352, 2.

201. История России, XXVIII: 121.

202. Op. cit., II: 230—232.

203. Ibidem., 231.

204. Тарихи Мухаммед-Герай, Венский кодекс., л. 103—104.

205. Ibidem.

206. Joum. As. T. XII: pp. 349—380 & 428—458.

207. Loco cit., p. 349.

208. Рукопись Учеб. Отд., стр. 34.

209. Рукоп., стр. 2; Joum. As., p. 351—352.

210. Гюльбуни ханан, стр. 27; Ассебъу-с-сейяр, стр. 407.

211. Муншиати Салатин. т. II стр. 131—132.

212. Ibidem, стр. 142—144.

213. Ibid., стр. 145. В этом последнем акте стоит ошибочная дата 105 = 1641 год: в это время ханом был Мухаммед-Герай IV, третий уже после Джаныбек-Герая. Причиной такого анахронизма могла быть просто неясность начертания в самом архивном оригинале, бывшем в руках Феридун-бея, как это видно из того, что в некоторых местах составитель сборника, не разобрав собственного имени, поставил на месте его местоимение «такой-то» — например на стр. 134, 11 стр. сверху, или на стр. 147, 1 строка снизу.

214. Гюльбуни ханан, стр. 50.

215. Оно не имеет постоянного заглавия: например, кодекс, с которого сделан немецкий перевод г. Бернауером, носит заглавие «Книга советов» (ZDMD, XVIII: 699—740). В рукописи Учебного Отд. М-ва Ин. Д. (№ 361), на заглавном листе находятся две заметки, равносильные титулу книги: одна состоит из слов «Совет царям»; а в другой говорится: «Когда покойный всепрощенный султан Ибрагим благополучно восшел на престол, то даровал этот устав». Вероятно, на основании уже этой заметки на чистой странице начального листа написано карандашом заглавие: «Устав султана Ибрагима». Сочинение это содержит в себе изображение разных внутренних неустройств в государстве и бедствий, претерпевавшихся народонаселением Оттоманской империи от разных непорядков и злоупотреблений чиновников, а также наставления о том, как устранить эти бедствия.

216. У Бернауера в этом месте переведено так: «Es hatte einen unglaubigeo König», что, должно быть, произошло от варианта в самом турецком оригинале.

217. Т.е. ханы Крымские.

218. Это место надо понимать в том смысле, чтобы преклонение пред султаном во время праздничного выхода представляло ханычам случай конкурировать друг с другом в раболепстве с целью выигрыша шансов на получение ханского звания. Вернее видеть здесь простое указание на придворный этикет, в силу которого кандидату на ханство во время праздничных церемоний отводилось первое место в ряду прочих татарских царевичей. Иначе всякий раз для назначения хана приходилось бы ожидать байрама, сопровождавшегося торжественным выходом султана. Между тем участие татарских царевичей в праздничных церемониях при султанском дворе не считается в церемониальных уставах безусловно обязательным: если кто-нибудь из них случайно находился при дворе во время праздника, то и его вносили в расписание церемониала (Тарихи Аета, Констант изд. 1875—1876 г., I: 223). Существование подобного местничества на байрамных выходах однажды дало повод к крупному скандалу, поднятому одним из татарских царевичей, который считал для себя обидным стать ниже другого своего родственника в церемониальной очереди (Семь планет, стр. 134, Кр. Ист., л. 52 г.).

219. Так называется головное украшение, похожее на султаны военных киверов и касок.

220. Бернауер же переводит: «Hute dich Mir Boses zu wünschen»!

221. Т.е. ханов.

222. Рукоп. Учеб. Отд. МИД. № 361, л. 30—31 г.; ZDMG., XVIII: 723—724.

223. Стр. XXIII—XXIV.

224. Т.е. султан обратился к хану.

225. Описываемый тут факт имел место в 1002 = 1591 году, следовательно возведение древности рода Крымских ханов к XII веку оказывается преувеличенным даже и в том случае, если родоначальником их считать Чингиз-хана. Тут или была намеренная гипербола у самого Гезар-Фенна, или же ошибка писавшего наш экземпляр его сочинения.

226. Так называется тут венгерский поход 1605 года, когда между прочим взята была крепость Нёигэузель — у турок (Hammer, Gesch. d. Osm. R., IV: 374—375).

227. Ркп. Учеб. Отд., № 357, л. 7. recto et verso.

228. Феридун-бей, Op. cit., II: 529.

229. Ibid., 419 и 425.

230. Ibid., I: 388.

231. Ibid., I: 410.

232. Ibid I: 502 и 522.

233. Феридун-бей, II. 111.

234. Ibid., 123.

235. Ibid., 124.

236. Ibid., 141.

237. Ibid., 143.

238. Ibid., 145.

239. Ibid., I: 503.

240. Ibid., II: 421.

241. Семь планет, 65, 89 и др.

242. Тарихи Мухаммед-Герай, Вен. Ркп., л. 107 т.

243. Семь планет, 103 и 173.

244. Ibid., 188—189.

245. Ibid., 162.

246. Ibid., 262.

247. Ibid., 158.

248. Ibid., 304.

249. В этих словах заключается самое жестокое для истинного мусульманина порицание, какое представляет укоризна в нечистоте веры и в незаконности брака. Употреблением этого порицания турецкий ревнитель правоверного закона, Вапи-эфенди хотел сильнее подействовать на Мюрад-хана, явившегося почитателем отечественной старины в ущерб уважения к общемусульманскому шариату.

250. Семь планет, 188—189; Кр. Ист., л. 72 r. &. v.

251. Histoire des Mongoles, CLXV.

252. Ibid., CLXVI.

253. Ильминский, Материалы к изучению Киргизк. нар. Казань. 1861. Стр. 115.

254. Легджек Оомани, 413.

255. Vambery, Die primitive Caltur des turko-tatarischen Volkes. Leipzig. 1879. Стр. 138.

256. Op. cit, 766.

257. Vullers, Lexicon Persicum. II: 549.

258. Ферадун-бей, I: 150.

259. Захаров, Полный Манджурско-Русский словарь, стр. 822.

260. Op. cit., л. 65.

261. Т.е. сам автор.

262. Op. cit., 67 r. — 70 r.

263. Тарихи Наъима, II: 44.

264. Так, собственно, называется речка, протекающая по прекрасной долине. Может быть, там некогда был ханский дворец, носивший в свое время название Качи-Сарая, подобный тем дворцам, какие, говорят, были при р. Альме в деревне Улаклы, в др. (Кеппен, Кр. Сб., 324). А так как у татар постоянно в состав имен поселений входят имена тех рек, при которых эти поселения находятся, то Гезар-Фенн легко мог принять название Качи в значении деревни, вместо речки.

265. Op. cit. ркп., л. 72 и 73.

266. Турецкий историк не совсем точно называет место обычных мятежных сборищ крымских мурз. Мухаммед-Герай говорит, что сборным пунктом бунтовавших мурз и беев служила Ак-кая = «Белая скала» (Op. cit., ркп., л. 11 r.), известная и теперь под этим именем скала неподалеку от г. Карасу-Базара.

267. Т. е, вероятно, опять под «Белой скалой», которая в этом месте названа уже просто скалой.

268. Тарихи Челеби-задэ-эфенди, констант. изд. 115 = 1740 г., л. 47 и 48.

269. Универсальное описание Крыма Спб. 1875. Ч. IX, стр. 47—48.

270. О неточности этого имени было уже замечено выше, на стр. 190 в выноске 1. Здесь же это имя и в правильном своем виде не совсем уместно, потому что не согласуется с подписью на рисунке, в которой сказано, что рисунок изображает воцарение Менглы-Герая, а не Чингиз-хана.

271. См. выше, стр. 195—197.

272. Дела Арх. Тавр. Двор. Собр. № 54, лист 159. К вышеприведенному толкованию эмблемы присоединено еще изъяснение добавочных подробностей ее (как, например, порфиры), из которого видно, что эти атрибуты сочинены в новейшее время в применении к теперешнему положению Герайской фамилии «по вступлении под Российскую Державу». Под этим изъяснением подписался уже один только тит. совет. Игнатий Татаринов, урожденный Али-Джянгыз-Герай-султан (Ibid., л. 160 redo).

273. Семь планет, 313.

274. Сборник.

275. Крымский Сборник, 14—80.

276. Далее говорится о биях, что было приведено у вас выше, на стр. 323.

277. Op. cit., л. 73 r.

278. Семь планет. 92; Кр. Ист., л. 34 r.

279. Зап. Од. Общ. VIII, ярлыка Кр. ханов: 11—13.

280. Ibid., 16—19.

281. Op. cit., II: 404.

282. Семь планет, 79.

283. Сборн. Истор. Общ., XLI: 112.

284. Ibidem., 161—162.

285. Семь планет, 94; Кр. Ист., л. 35 r.; Jour. As. T. XII: 368. Казимирский и Жобер не поняли этого места в переведенной ими краткой хронологии Крымских ханов и, приведя отрывок турецкого текста, делают замечание, что «Il est difficile de bien saisir le sens de ces entretiens». Они предполагают тут или пропуск или искажение в их рукописи. Но в экземпляре Учебн. Отд. № 368 (л. 10 т.) находится то же самое, за исключением того, что здесь стоит слово вместо кодекса Казимирского, хотя то и другое не верно: надо читать, и только; все же прочее понятно.

286. Кр. Ист., л. 30 г. и Зап. Од. Общ., I: 383. В «Ассебу-сейяр» (стр. 81) означены паланки Ферах-Керман, Хан-Керман в Кара-Керман. Хан-Керман — здесь, вероятно, ошибочно.

287. Семь планет, 173.

288. Ibid., 293.

289. Ibid., 340.

290. Ibid., 81.

291. Op. cit., ч. XV: 141.

292. Сборн. Ист. Общ., XLI: 152—153.

293. Ibid., 157—158.

294. Ibid., 165—166.

295. Ibid., 168.

296. Ibidem., 193.

297. Ibid., 196—197.

298. Ист. Гос Рос., VI: 146.

299. Сб. Ист. Общ., XLI: 261.

300. Ibidem. 305.

301. Ibid., 313.

302. Брун. Черноморье, I: 180.

303. Ibid., 179.

304. Ibidem.

305. Ibid., 177.

306. Сбор. Ист. Общ., XLI: 540.

307. Ibid., 544.

308. Зап. Од. Общ., I: 384.

309. Кр. Ист., л. 34 г.

310. Лист 65 г.

311. Семь планет, 246.

312. Сборы. Ист. Общ., XLI: 197.

313. Феридун-бей, II: 130 и 133.

314. См. например Семь планет, 249, 285, 305 и др.

315. Семь планет, 81; Кр. Ист., л. 30 т. и Зап. Од. Общ., I: 383.

316. В турецком тексте стоит: «под именем подарка»; а в других источниках этот вид дани с черкесов иначе обозначается: Мухаммед-Риза называет его «презент, приходное» (Семь планет, 147), что означало, по объяснению турецкого историка Фундуклулу, пригон трехсот черкесских мальчиков к каждому вновь восходившему на престол хану (Фундуклулу, IV: 249 т.). Турецкий историк Рашид-эфенди эту же дань обозначает еще именем «погрешное» и объясняет, что она заключалась в приводе к хану нескольких невольников кем-либо из провинившихся черкесов — из беков, сипагов и даже из райи в искупление своего проступка (Тарихи Рашид, II: 61 г.).

317. Op. cit, л. 73 v. Этот обычай со всеми подробностями описан также в моем «Сборнике некоторых важных известий и официальных документов».

318. Семь планет, 274—275.

319. Семь планет, 128.

320. Ibidem. 149, 162, 310; Тарихи Рашид, II: 61 verso.

321. Семь планет, 74,231; Гюльбуни ханан, 11; Тарихи Джавдет. I: 73.

322. Феридун-бей, II: 135, 147—148.

323. В.-Зернов, Матер. для Ист. Крыма, 75, стр. 305.

324. Феридун-бей, I: 5—6.

325. Феридун-бей, Loco citato.

326. Семь планет, 91.

327. Феридун-бей, II: 148.

328. Ibidem.

329. Семь планет, 103.

330. Ibidem, 74.

331. Кр. Ист., л. 27 г.

332. Гюльбуни ханан, II: Тарихи Джевдет, I: 73—74.

333. В.-Зернов. Op. cit., II: 416—417.

334. Op. cit., л. 73 г.

335. Семь планет, 231.

336. В.-Зернов, Матер, для ист. Крыма, № 21, стр. 91.

337. Г. В.-Зернов, говоря о калги в своем соч. «О Касимовских царях», ссылается в подтверждение высказанного им мнения о древности этого сана на свою же статью в Трудах Воет. Отд. Импер. Археол. Общ. (Т. IV, стр. 330); а там ничего нет, кроме его собственного о том же предмете заявления, не подкрепленного никакими фактическими, документальными доказательствами.

338. Семь планет, 42; Кр. Ист. л. 16 r. Тут мы встречаемся еще с любопытным термином, который у Сейид-Мухаммед-Ризы приведен в одном значении, а у автора Кр. Ист. в другом. Первый говорит: «Устройство дел народа, с присовокуплением степени наследника престола и с прибавкой титула "каан" в смысле хана ханов, и улакчин в смысле наместника, вверено было Угэдай-каану». У второго же читаем: «Четырем упомянутым сыновьям своим он (Чингиз-хан) назначил по владению, что по терминологии того народа (татар) выражается словом улакчин. А Угэдай-хану дал титул "киан" в смысле хана ханов и отличил его саном наследника престола». Находящееся у обоих историков слово не поддается удовлетворительному объяснению ни в том, ни в другом значении, ни с татарского, ни с монгольского языка. Даже самый выговор его остается доподлинно неизвестным.

339. Подобную новаторскую попытку намеревался произвести и турецкий султан Абду-ль-Азиз-хан, готовивший себе в преемники старшего сына своего Юсуфа Изз-эд-Дина; но насильственная смерть султана не дала нам возможности видеть, что бы вышло из этой любопытной реформы.

340. Семь планет. XIV, 8.

341. Фундуклулу тарихи. т. I: л. 9 г., 48 г. 181 г., 266 т. 291 г.; т. II; л. 139 г., 285 г. 286 v.; т. IV: л. 6 г., 158 г.? 256 г. и др.

342. В.-Зернов. Матер. для ист. Кр., стр. 11, 16, 18, 19, 31, 32, 62, 61, 68, 81, 118, 136, 117, 148, 149, 232, 231, 261, 262, 306, 473 и др.

343. Ibid., 31, 32 и 34.

344. Ibid., 33.

345. Ibid., 118.

346. Ibid., 228,213,260, 261, 262.

347. Ibid., 289.

348. Ibid., № 405. стр. 260—261.

349. Сборн. Имп. Рус Ист. Общ, XLI: 230—221.

350. Филологи объясняют значение глагола карашеватъся в смысле «приветствовать, целоваться». Но неверность такого толкования очевидна из ярлыка. У турок и татар вообще нет обычая при свидании целоваться, а в частности таковая фамильярность немыслима была между турецким царевичем и русским послом Костей Малечкиным. Глагол карашеватъся, или, ближе к корню, корешоватъся, очевидно, выработан из турецко-татарского глагола кормак, гормек — «видеть», от которого есть производная форма — корюшмак, горюшмек, имеющая значение взаимного залога: «видеться», но только уж никак не «целоваться».

351. Ibid., 221—222.

352. Ibidem., 231.

353. Ibid., 231.

354. Ibid., 243.

355. Ibidem., 245—246.

356. Ibidem. 283—284.

357. Сборн. Ист. Общ., XLI: 288. Перевод крайне тяжел и неточен: в начале приведенного отрывка очень трудно определить, к кому относятся слова «к роте и к правде не прямые люди». По-видимому, хан честит так самого султана и его приближенных, которых надо подразумевать под словом «пригожство», ибо, иначе, неудобно согласовать форму множественного числа «люди» с единств. числом «государь». Карамзин, передавая своими словами текст грамоты ханской, относит всю фразу к султану, или, точнее сказать, к султанам (Ист. Госуд. Рос. VI: 180).

358. Op. cit., 467.

359. Шах Исмаиль, как известно, держал при своем дворе свинью, носившую кличку «Баязид».

360. Сбор. Ист. Общ., XLI: 285.

361. Ricaut, Histoire de l'etat present de l’empire Ottoman. Paris 1670. 161.

362. Семь планет, 81.

363. Феридун-бей, I: 502.

364. Сб. Ист. Общ., I: 267—268.

365. Ibidem, 367.

366. Ibidem., 321.

367. Феридун-бей. I: 358—359.

368. Правильнее: «Хондемиру».

369. Сб. Ист. Общ., XLI: 268.

370. Ibidem., 269.

371. Таджу-т-таварвх, II: 136; Кюнгу-ль-ахбар, Ркп. Имп. Публ. Библ., значащаяся в отчете Библ. на 1875 г. на стр. 21, № 1, часть II, л. 281 verso; Солак задэ тарихи, Конст. изд. 1297 = 1880—1881 г., стр. 324—325.

372. Кюнгу-ль-ахбар, л. 282 г.; Солак-задэ, Loco citato.

373. Hammer, Gesch. d. Osm. R., II: 356.

374. Солак-задэ, стр. 332—333; Мюведджим-баши, III: 436 и 439.

375. Означенные подробности находятся в «Краткой Истории» (л. 30 verso): в Ассебъу-с-сейяр (стр. 82) сказано просто, что Селим, отплыв в Кафу, «вошел в пределы владений Менглы-Герая, где и свиделся с ними.

376. В Кр. Ист. сказано: «с 3000 войска».

377. Солак-задэ, стр. 933—334.

378. Таджу-т-тэварих, Константин, изд., П: 603—605; Diez, Denkwürdigkeiten von Asien, I: 260—261. Диц к этому месту повествования турецкого историка делает такое примечание: «Это было странное чванство Крымского хана, который знал, что он и его предки (und seine Vorfahren) были возводимы и низвергаемы отоманскими императорами, и должен был познать в Селиме своего будущего верховного владыку» (Op. cit., 260). Немецкий ученый не знал, что предки Менглы-Герая никогда не находились в таких отношениях к султанам Османской династии.

379. Hammer, Gesch d. O. R., II: 624. примеч. к стр. 357.

380. Т.е. о поездке Селима в Крым.

381. Т.е. автора.

382. Подлинного текста, служившего источником для крымских историков, нам не довелось иметь в руках. Находящаяся в Азиатском Музее Акад. Наук рукопись под № 590 заключает в себе не тот труд Нишанджи-паши, откуда заимствовали свой рассказ крымские историки, и в ней нет занимающего нас эпизода. Он, вероятно, взят из другой, более полной истории того же турецкого автора (См. Peitsch, Die Orient. Handschriften, Wien. 1859. I; 117. № 116, примеч. 3). Но статья эта, без означения имени автора, имеется в одном новом сборнике из библиотеки покойного профессора Мухлинского (на стр. 294—304). При сличении их оказалось, что в Сейид-Мухаммед-Риза кое-что выбросил из пространного повествования Нишанджи-паши, хотя, впрочем, без причинения ущерба главному сюжету.

383. Т.е. султана Баязида.

384. В «Краткой Истории» сказано: «В одну ночь хан, по татарскому обычаю, учредил пир султану Селиму» (Loco citato). Едва ли это не вернее, чем в Ассебъу-с-сейяр: по крайней мере точнее.

385. В Кр. Ист. прибавлено, что это случилось в 910 = 1501—1505 году, хотя и неверно. У Сейид-Мухаммед-Ризы вовсе не обозначено времени, когда превзошло описываемое событие.

386. Семь планет, 82—83.

387. Кр. Ист. л. 30 v. — 21 т.

388. Ист. Госуд. Рос. VII: 37.

389. Ibidem, 38.

390. Кюнгу-ль-ахбар. Ркп, часть II: 313 т.; Солак-задэ, 350.

391. Мюнедджим-баши, III: 448.

392. Diez. Op. cit, стр. 253.

393. Так турки называли всегда персов — «красноголовый», по употребительному у них рыжему цвету бараньих шкур, из которых они делали свои большие шапки.

394. Это очевидный анахронизм, ибо Чалдыранская битва была в августе 1514 года, а покорение Египта совершилось в 1517 году, когда Менглы-Герая уже не было в живых. Оба эти завоевательные события в жизни султана Селима I упомянуты последующими историками так, к слову, без справки с хронологией преемственности Крымских ханов. В рассказе историков хан не назван по имени, что, вероятно, дало повод Гаммеру Пургшталлю отнести его к преемнику Менглы-Герая, сыну его Мухаммед-Гераю (Gesch. d. Osm. R., II: 527—528). Но что он в данном случае ошибается, доказательством служит, во-первых, то, что Сеъадет-Герай, которого султан требовал к себе в заложники, называется в рассказе турецких историков всегда сыном ханским, Мухаммед-Гераю же он был брат, а не сын; а во-вторых, у тех историков, и у самого Гаммера Сеъадет-Герай упоминается уже в начале 1513 года участвовавшим в окончательном поражении султанского брата, принца Ахмеда в М. Азии (Кюнгу-ль-ахбар, Ркп., ч. I: л. 327 г.; Солак-задэ, 357; Gesch. d. Osm. B., II: 387). Значит, он уж тогда состоял на службе у султана, и не было надобности заботиться о каком-то новом привлечении его.

395. Кюнгу-ль-ахбар. Ркп, II: 319 г. — 320 г.; Солан-задэ, 428—429.

396. Ассебъу-с-сейяр. Ркп. Учеб. Отд., л. 61 г.: в печатном же издании Казембека (стр. 86) стоит вымышленная дата 908 = 1502—3 года; Кр. Ист., а. 31 V.; мой Сборник.

397. Гюльбуни-ханан, 10.

398. Ист. Гос. Рос., VII: 45, примеч 137; В.-Зернов. «О Касимов. царях и царевичах», I: 247.

399. Hammer, Gasch. d. Osm. R., II: 857.

400. Стр. 43—48.

401. Стр. 42, пр.

402. Феридун-бей, I: 387—389.

403. Ibidem, 410—411.

404. Ibidem, 448.

405. Ibidem, 430—431.

406. Ibidem, 502.

407. Ibidem, 503.

408. Зап. Од. Общ., т. VIII, прибавл., стр. 16—23.

409. Например, один ярлык Менглы-Герая в русском его переводе помечен такой датой: «И мишень есми к сему ярлыку лазорев приложен десять сот да пять, курманай 15 день в неделю» (Сбор. Ист. Общ., XLI: 321). Если это не типографская опечатка, то тут двойная нелепость и в отношении хронологии и в словосочетании, ибо по-русски «десять сот» не говорится, а вместо этого существует слово «тысяча».

410. Блау, Op. cit., 62, № 1168.

411. Феридун-бей, II: 2—6.

412. Gesch. d. Cb. d. Kr., 43.

413. II: 888.

414. Рукоп. Имп. Вен. библ. Hist. Osm. 86, л. 109 v. — 104 г.

415. Кеппен. Крымский Сборник, стр. 288, пр. 427.

416. Hammer, Gesch d. Chase der Krim. 40—42. Самого этого письма Менглы-Герая к Баязиду не имеется, о содержании же его известно лишь из ответа на него султана Баязида, который, кроме цитованного Гаммером рукописного сборника Сары-Абдал-Ла-эфенди, мы нашли в печатном издании Муншиъати-салатин Феридун-бея (II: 536—537). Странно вот что: эта грамота должна быть одна из старых, а между тем она помещена у Феридуна в конце второго тома, и притом между грамотами разных европейских государей, разве потому только, что большинство документов, находящихся в конце сборника, не имеет дат: эта грамота тоже без даты.

417. Сб. Ист. Общ., XLI: 111—112.

418. Ibidem. 146. Считаем нелишним отметить тут одну вопиющую нелепость в современном русском переводе грамоты Мухаммед-Эминя, а именно: в числе разных похвальных обращений к Менглы-Гераю есть и такая: «от воды и от земля создан еси». Что это может значить, не только как похвальная фраза, но и как простая человеческая мысль? В настоящем своем виде эта фраза есть чистая бессмыслица, которая как будто обнаруживает однако же признаки подражания татарского подлинника османским образцам и может быть истолкована следующим образом. Султаны в своих ферманах титулуют себя, между прочим, так: «владыка двух суш» (т.е. Анатолии и Румелии) и двух морей (т.е. Архипелага и Черного моря). Это последнее выражение, вероятно, как-нибудь и было вклеено в татарской грамоте; а наши переводчики, не поняв смысла его, передали по-русски словами: «от воды и от земли создан».

419. Ферндун-бей, I: 388.

Предыдущая страница К оглавлению  

 
 
Яндекс.Метрика © 2021 «Крымовед — путеводитель по Крыму». Главная О проекте Карта сайта Обратная связь