Столица: Симферополь
Крупнейшие города: Севастополь, Симферополь, Керчь, Евпатория, Ялта
Территория: 26,2 тыс. км2
Население: 1 977 000 (2005)
Крымовед
Путеводитель по Крыму
Новости
История Крыма
Въезд и транспорт
Курортные регионы
Пляжи Крыма
Аквапарки
Достопримечательности
Крым среди чудес Украины
Крымская кухня
Виноделие Крыма
Крым запечатлённый...
Вебкамеры и панорамы Карты и схемы Библиотека Магазин Ссылки Статьи Гостевая книга
Группа ВКонтакте:

Интересные факты о Крыме:

Дача Горбачева «Заря», в которой он находился под арестом в ночь переворота, расположена около Фороса. Неподалеку от единственной дороги на «Зарю» до сих пор находятся развалины построенного за одну ночь контрольно-пропускного пункта.

Главная страница » Библиотека » Г.А. Шалюгин. «Ялта. В гостях у Чехова»

М.К. Первухин

Мое знакомство с Антоном Павловичем Чеховым относится целиком к последнему, ялтинскому периоду его жизни. К тому печальному периоду, когда злой недуг, давно подточивший организм Чехова, стал быстро прогрессировать, заставляя больного писателя все больше и больше замыкаться у себя дома и отражаясь на его настроении.

Я поселился в Ялте осенью 1899 года, но наезжал туда и раньше. И вот на моих глазах произошел многознаменательный перелом в жизни Чехова: раньше он, особенно в те чудные, мягкие дни, которыми любит дарить Ялту осень, зачастую и утром и вечером выбирался со своей дачи, выстроенной за городом, по дороге, ведущей из Ялты через шумную, с азиатским элементом населения, загрязненную Аутку, — в горы, к пресловутому водопаду Учан-Су. Бывало, что Чехов, как он сам, шутя над своею слабостью, выражался ироническим тоном, «совершал подвиг», проходя все расстояние от дачи до ялтинской набережной пешком, без отдыха по пути. На набережной же у него была «станция» в крошечном книжном магазине большого чудака Синани, который, будучи человеком весьма скромной, доморощенной культуры, с благоговением относился к писателям вообще, а Чехова буквально боготворил.

Книжная торговля Синани шла очень вяло <...>. Настоящий покупатель был в лавке большою редкостью. Но крошечный магазинчик стоял на перепутье, в самом центре набережной. Сам Синани, один из могикан старой Ялты, отличался положительно всеведением и словоохотливостью. Поэтому в магазинчике его постоянно происходили импровизированные «заседания», в которых принимал участие и сам говорун и хлопотун хозяин, крикливо обличавший непорядки то ялтинского городского самоуправления, то земства, то администрации, а то и самого Петербурга. <...>

У дверей магазинчика Синани стояла удобная скамья, из-за которой чудак-караим вел нескончаемые препирательства с городскою управой и местной полицией, требовавшими удаления ее. И вот если не в самом магазине Синани, то у дверей его, на этой самой скамье, получившей название «писательской», по целым часам засиживался Антон Павлович, греясь на солнышке и созерцая море, сухо покашливая и рассеянно слушая разгоревшийся в магазине спор крикуна Синани с любившим подшучивать над ним непременным членом ялтинской городской управы, отставным знаменитым певцом баритоном Д. Усатовым, который на склоне дней своих стал ялтинским домовладельцем и городским деятелем, причем почему-то облюбовал в управе себе особую отрасль — заведование очисткой городских улиц от мусора, в то время как другой член управы, бывший в былые годы ассенизатором, а потом державший бани, некий Иванов, заведовал... городским театром и местным «казино».

— Перевешать вас всех надо! — горячится вспыльчивый Синани, — в Сибирь сослать! Вот погодите, дождетесь вы! Только и знаете, что население грабите!

Выскочит на улицу, стучит палкою с железным наконечником о цементный тротуар, отчаянно жестикулирует.

— Антон Павлович! — вопит к мирно греющемуся на ласковом солнышке и думающему какую-то печальную, хмурую думу Чехову. — Нет, вы слышали?! Нет, что вы скажете на это безобразие?!

Чехов бесконечно далек от предмета спора. Ялту он откровенно недолюбливает и словно сердится на нее за то, что ему приходится жить в ней. Горячность Синани явно смешит его. Но, мягко и чуть иронически улыбаясь, он отзывается солидным баском:

— Да, это действительно безобразие!

— Вот погодите! — грозит Синани своему противнику. — Я уже просил Антона Павловича разделать вас под орех в каком-нибудь своем произведении! И Антон Павлович обещал, что соберется, разделает! Правда ведь, Антон Павлович? Вы обещали?

И Чехов рассеянно отвечает баском:

— Обещал! Я их, злодеев! <...>

Но вышеописанные визиты Чехова «в город» и «заседания» на лавочке у магазина Синани с течением времени становились все реже и реже. В городе Чехов почти перестал показываться, и если ему случалась надобность побывать там, то он обращался предварительно с просьбою по телефону или к живчику и весельчаку доктору Бородулину, или к фотографу Дзюбе — прислать на дачу извозчика.

Знакомством с Чеховым дорожила, без преувеличения сказать, вся Ялта, даже люди, которые едва ли прочитали хоть один чеховский рассказ: он — был знаменитостью, которою Ялта гордилась, он был своего рода ялтинскою достопримечательностью. Но сам он, по крайней мере в тот период, к которому относится мое с ним знакомство, явно тяготился всеми этими знакомствами и бывал у очень немногих ялтинцев. Чаще других бывал он в гостеприимном доме собрата по перу и деятельного общественного и политического деятеля Сергея Яковлевича Елпатьевского, потом — у вышеупомянутого доктора Бородулина, который одно время был врачом Чехова, потом, если не ошибаюсь, бывал в доме начальницы местной женской гимназии Харкеевич. Если к этому коротенькому списку добавить дом художника Ярцева, княгиню Марью Владимировну Барятинскую, у которой Чехов бывал по делам сбора средств на сооружение в Ялте санаториума для туберкулезных больных, да еще квартиру боготворившей Чехова и подвергавшейся со всех сторон едва ли заслуженным насмешкам вдовы казанского врача Софьи Павловны Бонье, окрещенной в Ялте именем «антоновки», — то этим, кажется, и будет исчерпан весь список мест, которые посещал в последние годы своей жизни в Ялте на правах знакомства Чехов.

В первые месяцы моего пребывания Чехов был довольно частым посетителем тогда только что возникшей «художественной фотографии» С.В. Дзюбы — «Юг», помещавшейся на набережной в доме Овчинниковых. Большинство фотографий последнего периода жизни Чехова относится именно к работе этой фотографии. Особенно много снимков было произведено зимою 1899—1900 года, когда в Ялту заглянул старый друг Чехова. <...> безвременно погибший великий талант — художник Левитан.

Первое мое знакомство с Чеховым в доме фотографа С. Дзюбы оставило во мне следующее впечатление: Чехов — угрюмый, совершенно не словоохотливый человек. Держится он, не то отгораживаясь от простых смертных, не то попросту высокомерно. Ни о каком сближении с ним, ни о каком разговоре «по душам» и речи быть не может.

Но вот как-то Чехов затащил Левитана в фотографию, где я проводил на правах школьного товарища владельца ее целые дни, — и я не узнал Чехова. Он казался помолодевшим, живым, веселым, говорливым, простым и доступным.

Покуда фотограф возился, приготовляя свои аппараты, Чехов и Левитан в приемной вели себя, как школьники. Левитан допытывался у Чехова, указывая на одну ранее сделанную Дзюбою фотографию, на которой у Чехова было напряженное, угрюмое и, пожалуй, надменное выражение, с какой целью сделана именно эта фотография.

— Держу пари, — говорил он, — ты хочешь сделать большой запас таких фотографий, чтобы раздавать осаждающим тебя поклонницам!

— Вот и не угадал! — отвечал Чехов. — Это — специально для издателей!

— Зачем это?

— А как же?! Пристает человек — «дайте рассказ!» Обещает дать «хорошую полистную», благоразумно увиливая от точного обозначения размера ее. Ну, я ему и пошлю этот портрет. Как увидит меня таким... Навуходоносором... Испугается! Поневоле, хоть зубами скрипя, лишних сто рублей на лист накинет! <...>

Однако, когда фотограф изготовился и пригласил Чехова усесться перед аппаратом, у Антона Павловича опять на лице появилось то же напряженное и чуть-чуть высокомерное, надменное выражение. Все попытки Левитана заставить его изменить это натянутое выражение на более простое, на «домашнее», ни к чему не привели. Сделанный Дзюбою большой портрет положительно не удался. В следующий визит в фотографию Левитан уже и не называл Чехова иначе, как «местным Навуходоносором».

И, подтрунивая, допытывался у фотографа:

— Много ли карточек Чехова распродаете публике?

— Не говорите, — смеясь, запрещал Чехов. — Если узнает истину, он живопись бросит и сам здесь фотографию откроет, чтобы распродавать меня оптом и в розницу!

— А кто больше покупает? — продолжал допытываться Левитан.

Фотограф сказал, что за последнюю неделю куплены только две фотографии: одну взял какой-то заезжий священник, а другую приобрели две местные гимназистки.

По этому поводу опять разгорелась перепалка: Чехов уверял, что он всегда пользовался большими симпатиями духовенства и учащейся молодежи, а Левитан в тон ему твердил, что если, может быть, батюшка и купил фотографию «с благими намерениями», — в крайнем случае пошлет при доносе на недостаточную благонадежность Чехова, — то гимназистки уж явно собираются с портретом выкинуть какую-нибудь пакость <...>.

— Ну вот еще?! Какую пакость?!

— А такую! Знаю я их! — пугал его Левитан. — Возьмут да и выцарапают твоему портрету глаза.

— Ух, страшно!

— А потом, — продолжал фантазировать Левитан, — возьмут и приколотят фотографию — вниз головою! <...>

Если не обманывает меня память, то именно после смерти Левитана Чехов почти совершенно прекратил свои, прежде довольно частые, выезды из дому: смерть художника потрясла Чехова до глубины души. Как-то раз он заглянул при мне в ту же фотографию, увидел большой и очень удачный портрет Левитана — и обратился ко мне с просьбою:

— Попросите Дзюбу — ему это ни к чему! А мне портрет очень, очень дорог! Пусть отдаст его мне!

И, помолчав немного, добавил глухо:

— И пусть больше не вывешивает в приемной.

Весною 1900 года я сделался постоянным сотрудником ялтинской, тогда единственной на всем южном берегу Крыма, газеты «Крымский курьер».

А.П. Чехов очень резко отзывался как о самой газете, влачившей, признаться, жалкое существование, так особенно о ее издательнице, державшей и газету и нас, сотрудников, в черном теле. Но в то же время Чехов интересовался газетою и иногда заглядывал ко мне на дом, чтобы узнать последние новости до выхода номера. Мне очень льстили эти, правда редкие, визиты Чехова, но однажды я все же осведомился — почему он не заглядывает в редакцию? Разумеется, все телеграммы — в его полном распоряжении, и т. д.

Чехов нахмурился. Долго молчал, потом неожиданно для меня разразился целою филиппикою.

— Не только на вашу газету, — говорил он сурово, — но и на большинство провинциальных и даже столичных газет мне тяжело смотреть! Еще тяжелее — заглядывать в редакции. Тяжело, тяжело!

— Да почему, Антон Павлович?

— А потому... Вот, на Сахалине я был. Там нечто в том же роде! Каторга какая-то!

Во-первых, в чьих руках огромное большинство газет сейчас? Вы скажете: в руках газетных работников! Неправда! Иллюзия! Газета — в руках издателей. А кто эти издатели? В одном месте — гоголевская помещица Коробочка, так боявшаяся продешевить мертвые души при продаже Чичикову, тупая, безграмотная, алчная, для которой текст газеты совершенно безразличен, важны — объявления. Она готова всю газету сплошь занять объявлениями, а текст и совсем выбросить. Еще и лучше: из-за текста цензурные неприятности могут выйти, а из-за объявлений — никогда. И за объявления — ей деньги платят...

В другом месте в газете хозяйничает бывший кабацкий сиделец, который всех своих сотрудников на «ты» называет и при случае чуть ли не затрещинами кормит. И пичкает газету шантажными вещами. И из попавших, по несчастию, к нему, в его острог, мелких газетных работников, развращая их, вырабатывает целую шайку газетных бандитов.

В третьем... Ах, да что и говорить?! <...>

Вот разве на то можно надеяться, что придет-таки пора, когда повременная печать получит хоть минимум свободы и станет под защитою законов. Ну, тогда, конечно, — если доживете, — увидите: перемрут, как мухи осенью, почти все те издания, которые существуют теперь, — и уйдет из газетной работы три четверти тех людей, которые теперь присосались к ней...

— А потом что будет, Антон Павлович?

Чехов раздраженно махнул рукою:

— А, черт... Рубль силу заберет! По-американски! А лучше ли, хуже ли... Кто его знает? Нет, впрочем, конечно, лучше. Газета станет капиталистическим производством. Выгодным будет только то предприятие, которое отвечает на спрос широкой публики. А спросом-то будут пользоваться издания, так или иначе отстаивающие интересы широких масс. Значит... Должно быть, близко то время, когда народится особый тип газеты: для народа. Не нынешние простыни со многими тысячами строчек текста, не наши доморощенные «Таймсы», а крошечные газетки, где все будет сжато. Зато эти пойдут и в народ, потому что будут дешевы. Но все это — впереди, впереди. А сейчас — каждый раз, когда вижу молодого писателя, втягивающегося в газетное дело, — нехорошо у меня, признаться, делается на душе. Омут! С одной стороны — не хозяева вы в своих газетах, господа! Батраки, и больше ничего! Вы вкладываете свои силы, свои знания, свое здоровье... А в любой момент вам говорят:

— Милый друг! Не угодно ли вам уйти? <...>

Надо заметить, что при разговорах со мною Антон Павлович очень часто останавливался на видимо близкой его сердцу теме — на быте литературной братии. Однажды как-то он как будто проговорился о причинах этого предпочтения:

— Как только сможете — убегайте! Сломя голову убегайте из Ялты!

— Почему, Антон Павлович?

— Не место она для литературных работников! Здесь наш брат в безвоздушном пространстве оказывается. Здесь как-то контакт с жизнью, с настоящей жизнью обрывается. А писатель — он ведь питается соками окружающей среды. Ему нужны живые наблюдения. Ему нужно, чтобы не только в нем, но и вокруг него работала мысль, шло бы творчество. Здесь этого нет, и потому писателю сюда ездить следовало бы запретить под страхом смертной казни!

Заметив, что я чуть-чуть улыбнулся, Чехов и сам заулыбался.

— Вот, вот! Вы мне же сейчас шпильку подпустить хотите! — А почему, мол, вы сами, Антон Павлович, в сей Ялте обретаетесь да еще домовладельцем оной сделались? А я вам на это отвечу:

— С одной стороны — по болезни, а с другой — по слабости характера. Жилка домовладельческая подвела, признаться! С молодости у меня было какое-то, не смейтесь, особое почтение к титулу «господин домовладелец». А тут вдруг случай подвернулся — самому домовладельцем, да еще ялтинским, сделаться. Ну, и сделался! И... и теперь иной раз на дачу мою мне смотреть тошнехонько!

В самом деле, в голосе Чехова звучали остро тоскливые нотки. Но через минутку он опять рассеянно улыбнулся и продолжал:

— В общем, я просто-напросто, селясь в Ялте, как говорится, «опередил события». Надо было бы подождать так... Ну, лет сто, что ли! Тогда, знаете, добрые люди по воздуху летать [будут] со скоростью не ста, а... а тысячи верст в час! Целые, знаете, воздушные поезда будут. И вот, знаете, тогда мы с вами могли бы, вставши утречком в Ялте, вместе отправляться на чай в Москву, на завтрак — в Питер, а к вечеру, к обеду — домой, в эту самую Ялту. А вечером к нам сюда, в Ялту, живые люди из Москвы и Питера заглядывать будут. Вот при таких условиях — стоит и в Ялте жить. При иных — нет! <...>

Из разговоров с Чеховым о литературной братии вспоминаю еще один большой разговор, вызванный особым поводом: меня как редактора вообще одолевали разные «самородки» и «писатели из народа», и в числе их — какой-то до ужаса безграмотный «сочинитель». Сначала я пытался разобраться в его иероглифах, потом убедился, что это дело совершенно безнадежное, и просто стал швырять в корзину все письма «самородка». «Самородок» оскорбился и обратился к Антону Павловичу с длиннейшею и обстоятельнейшею жалобой на меня. И вот, получив эту жалобу, Чехов вызвал меня к себе по телефону — «поговорить».

Должно быть, в тот день он чувствовал себя лучше обыкновенного, поэтому был в веселом и шутливом настроении. Речь его была полна юмора. Он был на редкость словоохотлив.

— Ну-с, подсудимый! — начал он, встретив меня на пороге своего рабочего кабинета. — Что вы скажете в свое оправдание?

И при этом похлопал по краю массивного письменного стола целою кипою исписанных неряшливым, хорошо мне уже знакомым почерком «самородка», листков.

— Сие — обвинительный акт и прочие судебные материалы! Итак, приступим к разбору дела! Отвечайте, не уклоняясь, на вопросы: а почему вы, обвиняемый, на страницах «Крымского курьера» печатаете какие-то там метеорологические бюллетени и упорно отказываетесь напечатать хотя бы сию «Повесть о том, как адна кнегиня и с правадником Асланом хвосты трепала»?

Это был дословно заголовок одного из произведений одолевавшего меня «самородка».

— Одолевают? — допытывался, сверкая глазами, Чехов. — Так вам и надо! Страшно рад! Поделом! Не беритесь за редакторское дело! Не лезьте добровольно в каторгу! Полезли? Кушайте на здоровье!

— Да вы-то, Антон Павлович, почему злорадствуете?! — засмеялся я. — Почему вам-то это доставляет удовольствие?

— А как же? — словно удивился Чехов. — Это, батенька, как где-нибудь в приемной популярного врача, где собирается множество больных с разнообразнейшими болезнями и каждому доставляет удовольствие, если удастся обнаружить, что его сосед еще опаснее болен, чем он. У меня один только зуб ноет, и то хоть вешайся, а у него вон не то три зуба, не то целая челюсть!

Чехов показал мне лежавшую на письменном столе форменную груду разнообразнейших рукописей.

— Видите? Засыпают! Из Владивостока даже шлют! <...> А вы вот что, М. К.! «Самородок»-то ваш представляет некий интерес. Не в отношении своего творчества, конечно, а как личность. Попросил я вас прийти к себе, конечно, не из-за его слезницы, а просто — редакционным воздухом дохнуть захотелось, поболтать, а вы здесь, в Ялте, сейчас — единственный «сих дел мастер». Уж вы не сердитесь... А относительно «самородка» и присных — рекомендую обратить внимание: не пренебрегайте! И это — материал, и материал, могущий оказаться чрезвычайно интересным. Наблюдайте. Входите в непосредственное соприкосновение. Расспрашивайте. Когда-нибудь, — если только избавит вас аллах от газетной лямки, — размахнетесь и сами романом из жизни газетной братии. И тогда вот такие из жизни взятые фигуры вам вот как понадобиться могут в качестве сырого материала!

Я последовал совету Чехова, вызвал в редакцию «самородка», долго объяснялся с ним и потом должен был дать отчет о разговоре самому Чехову.

<...> Мальчик шестнадцати или семнадцати лет. Служит подручным в кузнечном заведении, стоящем на краю города. Учился в деревенской школе. Одержим страстью писать стихи, говорит стихом. Дошел до того, что кажется маньяком: подбирает рифмы к каждому услышанному слову:

«Мне кричат: — Тащи воду!

А я отвечаю:

Я принес бы воду
Для крещеного народу,
Да к воде нет ходу
За неименьем броду!»

<...> Маленького роста, кривоногий, с низким звериным лбом, приплюснутым носом и выпяченными губами, с вытянутым редькою черепом, весь какой-то корявый. От хозяина получает угол там же, в кузнице, еду, обноски платья и три рубля в месяц. С трудом читает, — читает только газеты. И вот — он исписывает стопы бумаги повестями... из великосветской жизни. Его «персонажи» — графини, княгини, баронессы, графы, бароны, миллионеры банкиры — «американе». Чушь получается, понятно, невообразимая. Но мальчишка упорно стоит на своем: пишет, рассылает по редакциям, ждет ответа, обижается, пишет уже дерзкие письма, грозит «бросить боньбу», то есть бомбу.

Чехов почему-то заинтересовался этим несчастным свихнувшимся маньяком, и устроилось у меня в редакции свидание.

— Зачем вы пишете про графинь, маркиз, баронесс? — допытывался Чехов у мальчугана. — Да вы хоть одну-то княгиню живую видели?

— Вот те на! — сердился мальчишка. — Да мимо нашей кузни сама княгиня Барятинская сколько раз проезжала! Видел ее как облупленную!

— Вот вы из деревни? Да? Вы работаете в кузнице? В кузницу приходят десятки людей: рабочие, татары, греки. Почему вы не попробуете о них писать?

— Очень нужно кому?! — фыркает «самородок», — Рабочие — они рабочие и есть! Одно слово — рабы! А татары — баранья лопатка!

Так, мальчик и ушел разочарованным. <...>

Вообще говоря, грубо ошибаются люди, рисующие покойного Чехова каким-то расслабленным сентименталистом, не человеком, а ангелом во плоти. Мои наблюдения над Чеховым очень невелики, хотя знакомство и сношения поддерживались около пяти лет. Но, по крайней мере, в ялтинский период жизни Чехова — это был человек исстрадавшийся, упорно боровшийся против беспощадного недуга и, главное, знавший, что борьба эта, собственно говоря, бесполезна. Именно это-то, кажется, и накладывало на него оттенок глубокого трагизма. С каждым годом мрачнее становилась физиономия Чехова, все менее и менее словоохотливым делался он, словно говоренье мешало ему думать его вечную думу. Все реже в разговоре проскальзывали нотки светлого и беззлобного юмора, искорки примиренного отношения к жизни.

Да, Чехов никогда не был скопидомом, скупцом и в дни жизни в Ялте, располагая не бог весть какими средствами, — он очень солидный процент своего литераторского дохода тратил на помощь нуждающимся, осаждавшим его просьбами. Очень видную роль в этом играла помощь Чехова постоянно появлявшимся в Ялте, так сказать «транзитом», странствующим литераторам из низшей категории провинциальной газетной братии. Но и помогая этим людям, Чехов в интимном разговоре не скрывал своего отрицательного отношения к целому классу. Может быть, приговор Чехова был слишком односторонен и потому чересчур суров, но приходилось, слушая его, сознаваться, что во многом Чехов и прав.

— Кто уходит в газетную работу? — говорил мне как-то Чехов. — Увы, это горько, но это так: отбросы интеллигенции, люди, которым больше деваться некуда... Здесь — нужен аттестат хотя бы среднего образования. Там — требуется протекция. Тут нужна исключительная деловитость, известные знания, хорошая репутация. В редакции вы, господа редактора, ничего этого не требуете. Вы проявляете положительно преступную терпимость, и потому вы повинны в том, что возле газеты развелась туча полулитературной мошкары, ядовитого овода. Печатное слово — это страшное оружие. Вы с этим оружием обращаетесь, как ребенок обращается с отравленным кинжалом. Ваши издатели в массе — это базарные шибаи, барышники, заботящиеся только о доходах. Кто подешевле работает на них — тот им и мил, тот им и друг. Поэтому-то у нас и разводится такое нестерпимое количество газетной шушеры, проституирующей газетное дело, обращающей газету в дом терпимости.

Вы, М. К., молоды и наивны! Но присмотритесь, и вам, вероятно, страшно станет! Оглянитесь вокруг. Будем говорить только о знакомых нам с вами лицах...

И часами лилась полная желчи обличительная речь Чехова:

— N. N. — фактический редактор крупной и бойкой провинциальной газеты. Кончил где-то прогимназию, служил в консистории, был изгнан. Поступил на службу в полицию. Приказом губернатора удален со службы за избиение арестованных и поборы. Стал доставлять газете хронику городских происшествий. Втерся. Стал хроникером вообще. Набил руку на сенсационных номерах, зачастую выдуманных. Получил приглашение заведовать в более мелком провинциальном центре газетою на правах редактора. Применяет газету для собственных целей: ведет помаленьку шантажную политику. Обложил данью театр, сады, цирк, даже — карусель...

— X. X. изгнан из третьего класса гимназии. Был полицейским вольнонаемным писцом. Проворовался. Попал в газету. В газете ведет хронику. Занимается поборами. Особенно грабит наезжающие в город труппы. И т. д.

— Не люблю немцев! — признавался Антон Павлович. — Но, насколько знаю, там, в Германии, по крайней мере, образовательный уровень газетных работников высок. Там, если к газетной работе припускают человека без образования, значит — он истинный, хотя бы и на немецкий образец, талант. Рядовые же работники сплошь вербуются из лиц с университетским образованием. Пусть талантливости в них мало. Нам трудно судить. Но по крайней мере, — это грамотные работники! В немецкой газете не рискуешь прочитать такой чепухи, от которой волос дыбом становится! Помилуйте! Что это такое? Я за последнее время стал вырезки делать, собираю альбом газетных ляпсусов. Вот, не хотите ли?

В Одессе, в крупнейшем культурном центре, в крупной газете видный сотрудник-фельетонист описывает свое путешествие из Одессы в Киев. Едет он, как и полагается одесситу, — морем. Вплоть до самого Киева ухитряется, все ехать морем! В его очень красноречивом фельетоне описаны золотые маковки киевских церквей, озаренные солнцем, поднявшимся над морем! Черт знает что такое! <...>

Мне вспоминается маленький и прекурьезный эпизод из моих сношений с Чеховым, относящийся, если не ошибаюсь, к 1902 или 1903 году.

Чехов занес ко мне в редакцию рукопись — небольшой, но поразительно красиво написанный рассказ на военную, точнее сказать — на боевую тему.

— Прислала мне барышня одна, местная гимназисточка! — пояснил он. — Просит посодействовать, чтобы его где-нибудь напечатали: хотя бы в «Русской мысли». Рассказ очень, очень недурен, но для ежемесячника не подходит. Может быть, вы у себя напечатаете?

— Антон Павлович! — возопил я. — Да ведь моя издательница за такие вещи не платит! А вашей гимназистке надо заплатить!

— Естественно, что заплатить надо! Тем более, что автор-то намекает. Заплатили бы, дескать, «хотя» по пяти копеек за строку. Я справлялся. Не из голодающих, но и не из денежных людей. Заработать хочет, бедняга! Так, знаете, вот что мы сделаем: вы печатайте, а я вам оставлю для нее... ну, рублей двадцать, что ли. Чур — меня не выдавать! Скажете, что это редакционные деньги. Да предупредите, что впредь платить не станете...

Я оставил у себя рукопись и, когда Чехов ушел, принялся переглядывать ее, чтобы удобнее разместить в следующих номерах. Однако с первых же строк во мне начало зарождаться сомнение: рассказ обличал в авторе великолепное знание техники военного дела. Всюду мелькали термины, которых невоенный знать не может. Автор — молоденькая девушка, гимназистка. Откуда такие специальные знания у нее? Что-то нечисто...

Чем дальше я вчитывался, тем больше становилось мое сомнение. И наконец я вспомнил, не читая, финал рассказа. Я читал этот рассказ. Он был напечатан. Когда? Тогда, когда рекомендованной Чеховым гимназистки еще и на свете не было. Я стал перебирать в памяти всех русских писателей на военные темы, остановился на Вас. И. Немировиче-Данченко, добыл его книги и без труда в романе «Под грозою» нашел полный текст рассказа гимназистки.

Чехов был и взволнован и искренне огорчен всею этой историей и, помню, зайдя в редакцию, долго ворчал отрывисто:

— Ведь вот поди же ты! Чистое такое, юное и душою и телом существо... Глазки такие милые и ясные... Улыбочка светлая. А сама — мошенница!

Чехов предоставил все дело мне. Я вызвал гимназистку к себе в редакцию и, каюсь, пугнул ее уголовной ответственностью. Гимназистка перетрусила до полусмерти, а я делал вид неумолимого судьи и выгнал ее из редакции. Зашевелился семейный муравейник, прибежала ко мне пара великовозрастных гимназистов — кузены «юной преступницы», какой-то студент. Все уверяли, что это была простая невинная шутка, что я напрасно раздуваю дело и т. д. Помучив этих «милых шутников», я, наконец, сжалился над ними, отдал злополучную рукопись, но на прощанье еще раз жестоко пугнул всю компанию и заставил гимназистку поклясться, что впредь она такими делами заниматься не будет. Не знаю, сдержала ли она свое слово, но знаю, что, окончив гимназию, она немедленно вышла замуж за акцизного чиновника и стала играть роль в местном ялтинском «свете».

До этой истории Антон Павлович частенько-таки направлял ко мне в редакцию начинающих авторов или их произведения с рекомендацией. После этого — перестал.

— Боюсь попасть впросак! — признавался он. <...>

И все же мы оба с Чеховым, как говорится, сели в лужу: по его личной рекомендация напечатал в «Крымском курьере» маленькую крымскую легенду, доставленную ему, Чехову, какою-то очень нуждавшеюся в заработке драматическою артисткою. На другой день живший в Ялте литератор А.Я. Бесчинский, автор хороших путеводителей по Крыму и Кавказу, при встрече со мною язвительно заметил мне:

— Если вы, коллега, в другой раз пожелаете перепечатывать что-либо из путеводителей, то берите, по крайней мере, новые издания! А то эта ваша «Крымская легенда» целиком содрана со страниц старого путеводителя по Крыму Тихомировой... Неудобно, знаете!

Чтобы не огорчать сильно тогда прихварывавшего Чехова, я так и не сказал ему об этом казусе, но каким-то образом он сам проведал о случившемся и прислал мне записку с извинениями. Записка была в шутливом тоне:

«Я, нижеподписавшийся, Антон Павлов сын Чехов и пр. и пр. сим клятвенно обязуюсь впредь юным плагиаторам не покровительствовать, для "Крымского Таймса" никаких поэтических и прозаических произведений неведомых мне авторов не рекомендовать». <...>

Зимою 1902—1903 годов в маленьком кружке ялтинской молодежи, богатой, увы, только мечтами о служении обществу идейно, возникла мысль об издании в Ялте литературного ежемесячника. Инициаторы обратились ко мне, приглашая принять участие в создании нового журнала, а услышав от меня признание их затеи симпатичною, но практически нелепою, пожелали, как говорится, перенести дело в высшую инстанцию — и потревожили Чехова. Я участвовал в завязавшихся переговорах и вот вспоминаю: то, что было высказано тогда Чеховым по частному поводу, — имеет даже и теперь, столько лет спустя, большое общее значение.

Чехов внимательно выслушал достаточно сбивчивую речь инициаторов, только что соскочивших со школьной скамьи, и все время был очень и очень серьезным и даже как будто угрюмым. А потом неожиданно улыбнулся милою, доброю улыбкой, встряхнулся и сказал:

— Говорят, один еврей, которого знакомые просили о каком-то одолжении, ответил им: «Я, господа, могу помочь вам — только вздохом сочувствия!» Ну, вот видите ли, так и я — могу помочь вам исключительно вздохом сочувствия! Какой журнал? Ради бога, господа! Для кого журнал? Зачем журнал? Попробуйте организовать любительский спектакль — и вы увидите, как это отчаянно трудно. А ведь журнал, да еще не просто журнал, а толстый журнал, да еще журнал политико-экономически-литературный и т. д., — ведь это огромное предприятие, для создания которого нужно чудовищное количество знаний, опыта, энергии, таланта и... и денег! Нет, не возражайте, господа! Ну, да! И я, будучи гимназистом, тоже издавал всяческие журналы и мечтал организовать настоящий ежемесячник. Но это — детство, совершенное детство! Вы думаете «начать с маленького»? Вздор! «С маленького» вообще начинать в наш век — вздор. «Маленькое» так навеки маленьким и останется. И притом, если бы вы изобрели что-либо новое, небывалое, такое, что может всех ошарашить именно новизною. Ну, тогда кривая и вывезет: «маленькое» вдруг разрастется в большое. Но ведь «издавать журнал» — это старо, старо! Ведь журналов у нас — хоть реку гатить, хоть болото мостить!

Кто-то робко заикнулся, что, напротив, серьезных литературных журналов у нас мало. «Вестник Европы», «Русское богатство», «Русская мысль», «Мир божий».

— Не в том дело, — возразил Чехов, — сколько их, а в том, как они идут. Если взять эти журналы, то едва ли их общий тираж превысит пятьдесят тысяч. В России — сто пятьдесят миллионов человек. Значит, одна книжка журнала фактически приходится на три тысячи человек. В России есть целые города, куда не выписывается ни единый ежемесячник, хотя там имеется и интеллигенция, хотя туда игральные карты выписываются чуть ли не вагонами. В России, правда, в Сибири, но все же — там есть целые колоссальные губернии и области, куда, например, «Вестник Европы» испокон веков выписывается в едином экземпляре. На всю область, величиною с пол-Европы! Поймите же, господа! Потребительницею журнала служит только наша интеллигенция. Народу журнал не нужен. А интеллигенция образует не только тонкий, но тончайший, местами даже невидимый слой на народной массе. Она сама не образует потребительской массы. Да сама эта интеллигенция — разве она читает? Вот вам пример: года четыре назад заехал я...

Тут Чехов назвал имя какого-то живущего бойкой жизнью приволжского города. Имя это у меня ускользнуло из памяти.

— Заехал я в этот город. Электрическое или газовое освещение, магазины, бульвар, гимназисты и гимназистки роями вьются по берегу. А зашел в общественную библиотеку да взял просмотреть завалявшийся номер толстого ежемесячника, — книжка и наполовину не разрезана. Ее некому читать, господа! Нет! Затевайте, что хотите, но не затевайте одного — издания журнала. Из этого ничего не выходило и не выйдет, господа, особенно вне Петербурга. Даже Москва, и та не место для издания ежемесячника. Один Петербург! А в Петербурге, там, знаете ли, как надо к изданию приступить? Ассигновать триста тысяч. И то — на первые расходы. На три года, что ли. Да держать в запасе еще двести тысяч. И знаете, что будет, если вы размахнетесь полумиллионом? Вы оттянете у каждого существующего журнала по тысяче или полторы подписчиков да, может быть, «создадите» новых пять тысяч. Вот и все, чего вы добьетесь.

Сконфуженные инициаторы журнала, при словах Чехова о полумиллионе чуть не упавшие в обморок, убрались. Но затронутая ими тема, по-видимому, заинтересовала Чехова, и, покашливая, он долго еще говорил на эту же тему:

— Да, толстый журнал... Ах, как мило! Ах, как хорошо! Да, знаете! Но это продукт старой России. Той России, когда, знаете ли, еще дворянские усадьбы процветали и когда культурный владелец одной из оных, вспоминая о тоскливых зимних вечерах, осенью, продав урожай или заложив липовую рощу в Дворянском банке, выписывал сразу три или четыре журнала. А ежели он был из бюрократов, то непременно — «Русский архив». Ах, мило! Ах, хорошо! Зимою, знаете, гудит вьюга. Все снегом занесено. А какой-нибудь Никифор или Пантелей со станции прет в мешке ворох «Нового времени!» да две, а то и три кирпичины — свежие книжки толстых журналов. И в семье идет даже ссора из-за того, кому первому проглядывать журналы. А тощая гувернантка тоскливо поглядывает на толстенную кирпичину — «Вестник Европы». Там — переводной роман этакого, знаете ли, Гэмфри Уорда, что ли! Герцог, член палаты пэров, графиня, неземная красавица, ну и еще артист-итальянец, и непременно англиканский пастор... Но, господа, ведь усадьба-то стерта с лица земли! Ведь этот потребитель журналов умер. Ведь кто в усадьбе и читал, тот сбежал в город, а в городе — библиотека, клуб, общественное собрание. И книжку можно достать «почитать». Ее выписывать не стоит...

Дальше Чехов заговорил о самих русских журналах:

— По бедности — добрую половину переводами заполняют, Это убивает интерес к журналу: ведь переводить труднее, чем оригинальное писать. Ведь выбирать на иностранном, что ли, рынке подходящий для перевода материал — это отчаянно трудная штука. А за перевод грош платят. А переводят чисто случайные вещи. А перевод сам в огромном большинстве — жеваная бумага. Вот в старые годы, в период, повторяю, усадьбы, — тогда перевод не был еще ремесленным. Марко-Вовчок, например, переводила. Прелесть! Лавровские переводы Сенкевича — чуть ли не лучше подлинника. А теперь переводы поставляют голодные курсистки, закабаленные каким-нибудь шустрым подрядчиком, имеющим связи с редакторами да издателями.

— Стойте! Вы не помните, чей это роман с английского «Наследник»? — неожиданно перебил сам себя Чехов. — Кажется, в «Современнике» печатался! Читали? Ну, вот... Вот истинный символ прошлого периода усадьбы. Отличный по тем временам роман. Великолепный, несравненный роман! Во всех двенадцати книжках, и в каждой книжке по пяти или шести печатных листов. И в целой первой книжке, на пяти, на шести или семи листах, — рассказ о том, как некий мистер Уильям или Джерэмия, — прыщавая такая жалкая фигурка, писец, или, по-английски, извините, клерк какой-то лесной конторы, просыпается в воскресенье, съедает свой завтрак — лэнч, извините, — причем, помню, фигурирует еще сваренное вкрутую яйцо и посеребренная ложечка, которой мистер Уильям или Джерэмия выковыривает оное яйцо из скорлупы. Это — пол-листа. Потом описывается, как он, герой, облачается в праздничный костюм, собственноручно вычистив сапоги, и отправляется прогуливаться по Лондону, старательно высунув из кармана жакета кончик старенького голубого шелкового платочка. Еще половина печатного листа: покуда герой не спустился с лестницы... Ну а потом — его размышления по поводу уличного движения и утреннего тумана — пол-листа, описание прохожих — еще пол-листа, и так далее... Словом, в первой книжке герой на пяти или шести листах успел только прогуляться по городу и встретиться с парою знакомых, выпить стакан пива, вернуться домой. А тут его, знаете ли, застает письмо какого-то стряпчего, и в письме намекается на то, что в судьбе героя может произойти некая перемена. Читатель страшно заинтересован и, сгорая от нетерпения узнать, в чем дело, — ждет следующей книжки. Через месяц, знаете!

Я этот роман читал на вакациях. Стал читать — он был кем-то заботливо в отдельную книгу переплетен, — нету сил. Бросил! Изголодался без чтения, снова пытался одолеть. Не мог. Бросил. И так до пяти раз. А потом как-то на самого себя рассердился, засел, вернее сказать, залег, — и все прочитал. До последней страницы. И узнал всю подноготную. Сначала, знаете, герой оказался имеющим запутанные, но законные права на какое-то большое наследство. Поместье в английском стиле, знаете ли, ну, там — аллея из двухсотлетних вязов, что ли, и старый дом, и пруды, по которым лебеди плавают. Ну и старый благообразный дворецкий... Прелесть, прелесть... Но поместьем владеет благороднейшая личность — эсквайр. И у него прелестная дочь. И им этот новый наследник — как снег на голову... Кой черт, снег?! Как дубина на голову обрушивается! Все благосостояние, вся идиллия — пошла к черту! И читатель волнуется: — Бедный эсквайр! Несчастная Нэлли! Это — в пятой или шестой книжке. Ну а в двенадцатой — перемена декораций: выплывает какой-то затерянный документ, удостоверяющий, что наследник-то, хоть сам он и законнорожденный, но его дедушка был не совсем законнорожденный. И посему — его из поместья выкидывают, а благородный эсквайр с прелестною Нэлли водворяется снова в усадьбе, и лебеди плавают, и благообразный дворецкий встречает подъезжающих к парадному крыльцу гостей...

Ах, как хорошо писали, знаете, в шестидесятых годах! Ах, как, знаете, легко было тогда писать! Ах, какой читатель тогда был милый! А вот попробуйте теперь написать такую... ахинею! Попробуйте ее в нашем ежемесячнике напечатать! Так, пожалуй, читатель-то при всей своей долготерпеливости этими самыми ежемесячными кирпичинами вам голову проломит! Вот что!

Нет! По-видимому, наш журнал — отжил. Нужно что-то другое. Альманахи — это хорошо. Но это — временное. Это ведь — чисто случайное. Вероятно, просто-напросто, нужен тот же самый журнал, только совершенно реформированный. Может быть — двухнедельными, а то и недельными книжками. Переводы по тридцать печатных листов — к черту. Вместо них — в каждом номере интересная заграничная корреспонденция. Париж, Лондон, Берлин, Рим, Константинополь. Общее число печатных листов должно быть увеличено. Редакции под страхом смертной казни будет запрещено запасаться материалом на полтора года, как бывает и по сей день: материал должен идти только свежий. Если произойдет какое-нибудь чрезвычайное событие, — пусть две и три книжки целиком будут посвящены ему. Словом, журнал должен, оставаясь журналом, приблизиться, елико возможно, к типу газеты, быть свежим. На все надо отзываться по горячему следу. В литературе — следить за каждым новым течением. Отрешиться от олимпийства, от академизма. И тогда... — Словно споткнувшись, Чехов докончил: — И тогда, вероятно, все же ничего из этого всего не выйдет, и ваш журнал съест вас... <...>

После смерти Чехова не раз мало знавшие его люди пытались уверить, будто Чехов питал нежные чувства по отношению к Ялте, в которой он прожил последние годы своей жизни. На самом деле у Чехова было резко отрицательное отношение к Ялте. Иногда он откровенно ненавидел Ялту и, не стесняясь, высказывал это. Помимо жалобы на то, что жить в Ялте приходится, как в безвоздушном пространстве, Чехов жаловался и на многое другое:

— Дивное море, а Ялта в это море вываливает нечистоты. Чудесные горы, а Ялта не умеет провести дорог по этим горам. И те дороги, которые проведены, отравляют окрестности пылью. Настроили дворцов и вилл, но это — фасад. А за фасадом — каменные карманы с насквозь прогнившими стенами. На набережной — магазины, которым и в Париж не стыдно показаться, а в двух шагах кофейни, на ночь обращающиеся в ночлежные приюты для беспаспортных. И это — символ всей жизни Ялты. Это — кофейня, она же — ночлежка. Настоящего, прочного, органически связанного с городом населения еще нету. Все не граждане, так сказать, а временные курортные арендаторы, которым до внесезона в высшей степени никакого дела нет. Прицелился, обобрал кого-нибудь, — а если обобранный завопил — гони его в шею. Жди другого.

И с этим беспардонным хищничеством — поразительная беспомощность во всех отношениях, полное непонимание своих даже собственных выгод, что-то тревожноалчное, вот как бывает у игроков в Монте-Карло. Да еще у шулеров на волжских пароходах. Ходит, знаете, фертом таким, франтоват, весел, говорлив, а в глазах — тревожное ожидание: «А скоро ли меня при всем честном народе бить будут и с парохода ссадят?!»

И тут же сам себя успокаивает: «Но это ничего! Все равно, я на другой пароход пересяду!»

При Чехове как-то летом в одну ночь сгорел маленький, но сносный городской театр, в котором тогда подвизалась опереточная труппа известного южного антрепренера Новикова. Город получил страховую премию. И началась волокита — с вопросом о постройке нового театра. Проект за проектом, и один другого грандиознее. Старый театр стоил что-то тысяч сорок. Новый — должен быть грандиозным: в триста, нет, в четыреста тысяч! Да что четыреста? В миллион! Годы шли, а Ялта оставалась без хотя бы скромного театра. Это, по-видимому, очень огорчало Чехова.

— Скучно! — признавался он. — Хоть плохой театр был, хоть не бог знает какие труппы играли, а все же — без театра, как без близкого человека. Пустота какая-то в жизни образовалась! Белое место!

И вот, истомившись в Ялте, устав жить в «безвоздушном пространстве», Чехов зачастую, не считаясь с интересами своего подорванного здоровья, уезжал в любимую им Москву. Уезжая, он казался словно помолодевшим, поздоровевшим. Приезжал — утомленный, скучный, мрачный. Но никогда я не видел его таким угрюмым и мрачным, как в тот день, когда он покидал Ялту, чтобы уехать в доконавший его Баденвейлер...

После смерти Чехова в Ялте сейчас же заговорили о необходимости поставить в честь его памятник. Из разговоров этих так ничего и не вышло, и вряд ли выйдет раньше, чем лет через пятьдесят; уж очень «тонка» наша культура вообще, а специальная ялтинская «культура» в особенности.

Кстати, о памятниках.

В Ялте, на окраине города, на горе возле границ Массандры, умер С.Я. Надсон. Как-то, отправившись посмотреть на этот дом, я встретил Чехова.

— Был у Надсона! — сказал он. — Грустно, знаете! Человека читают как никого, может быть, чуть не каждый год — новое издание требуется, а поставить в его память хоть крошечный бюст здесь, в Ялте, — никому и в голову не приходит. Свиньи мы, знаете ли!

Это чеховское «свиньи мы, знаете ли!» мне всегда вспоминается, когда придет в голову мысль о том, как нами почтена память самого Чехова...

Об авторе воспоминаний

В Таганрогском музее А.П. Чехова хранится книга с автографом, переданная Антоном Павловичем в библиотеку родного города. Ее автор — Михаил Константинович Первухин. Называется — «У самого берега синего моря». Вышла в свет в 1903 году в Ялте, в типографии Лупандиной. Автор побывал у Антона Павловича на Белой даче и преподнес книгу с надписью: «Глубокоуважаемому учителю — Антону Павловичу Чехову от М. Первухина». Чехов переслал книгу в родной Таганрог — для пополнения городской библиотеки. Стало быть, держал ее в руках, листал... Любопытно было бы узнать, с какими чувствами Чехов читал посвящение, где назван «учителем».

В книге 140 с небольшим страниц. Здесь собраны очерки быта и нравов курортного города — то, что встречалось и Первухину, и Чехову на каждом шагу, что вызывало ироническую улыбку или горестные размышления. Очерк «Осень» начинается с лирической зарисовки о том, как в Ялте по утрам доносится с моря звук пения: «...точно отметный голубок из стаи, вырвался и понесся ввысь тончайший звук, такой острый, такой тонкий, как лезвие ножа, как невидимая паутина "бабьего лета". Портовый оборванец, похожий на персонажа из ранних рассказов Горького, комментирует: "Это на пароходе девки. На волю вышли, на свободу, с каторжных работ, с плантажей турецких. <...> Тут не так завизжишь и не так урежешь!"»

Тоскливые песни поют работницы табачных плантаций, которые отработали сезон и теперь с пустыми руками возвращаются домой... «...Там считали их, пошарпали, — приказчик обсчитал, — это раз. Потом кладовщик, что провизию отпущал, это два. Потом сам Мустафа подлец — хозяин плантажный, не додал — это три...»

Работницы прощаются с Ялтой, а на пристани остается их подруга Настя — девушка с лицом «почти ребенка». Черты ее так и просятся на полотно... Но судьба ее незавидна: «Турок проклятый ее огулял, набрюхатил.»

Для Чехова сюжет не новый. Плантаций таких вокруг Ялты было немало... Писатель В. Кигн-Дедлов свидетельствовал, что ради разведения доходного табака местные татары вырубали окрестные леса, а когда делать это запретили, стали леса жечь...

Не было сил спасти красоты Крыма и от другой сокрушительной напасти — любознательности туристов. Следы их набегов описаны М. Первухиным в очерке «Вандалы». В алупкинский «Хаос» туристы притащили ведра с краской, квачи для смазки колесных осей и разукрасили скалы аршинными буквами: «Здесь была Анна Пьянова». Многие любили ездить в Ореанду полюбоваться живописными развалинами дворца. Берега здешнего бассейна повторяли очертания Черного, Азовского и Каспийского морей. В заросшем пруду плавали лебеди.

— Лебедей дразнят, — жаловался старый сторож. — Один какой-то пришел, да палкой как трахнет, клюв ему, бедняге, пробил насквозь. А лебедку... так совсем ухлопали.

— Кто это — он, дедушка?

— Барин какой-то, благородный... Мужик сюда не придет, а если и придет, то не посмеет...

Многочисленные следы художеств «благородных посетителей» навевали грустные размышления. «Крымское побережье красиво, уютно... только вот беда — культуры нет», — сокрушался Чехов.

Другая известная южнобережная тема отражена в очерке «Ялта скачет...». Многие находили большое сходство между Ялтой и Лондоном. Там и тут — изобилие наездников и наездниц — как в знаменитом Гайд-парке.

Типичная картина: «молоденькая, хорошенькая, как херувим, женщина, стройная, тоненькая, хрупкая. Рядом с ней проводник-татарин <...> Одна после такой поездки пыталась отравиться...»

Но в массе своей буржуазный бомонд не отягощен нравственными переживаниями. Некая «набеленная, разряженная, эмалированная полустаруха с фальшивыми локончиками» ездит с проводниками ежедневно вот уже месяц. Ее два раза выселяли с дач за неприличное поведение, но она сняла отдельный особнячок и...

Однако очерки Первухина не поднялись до общечеловеческого осмысления южнобережной тематики. Сиюминутность, злоба дня забивала поры его творческого нюха, оболочку не особенно чувствительной души. Так что вряд ли имел он право называть Чехова своим «учителем». Тем не менее — общение с Чеховым, обсуждение ялтинских проблем, совместные интересы в литературе и журналистике наложили отпечаток на его личность.

Что нам известно о Первухине? Наиболее интересные биографические сведения можно почерпнуть из статьи итальянского историка литературы Стефано Гарзонио, опубликованной в сборнике «Культура русской диаспоры: саморефлексия и самоидентификация» в Тарту в 1997 году. Статья посвящена загадочной стороне журнальной деятельности Первухина — контактам его с фашистским движением в Италии 1920-х годов.

Итак, Михаил Константинович Первухин (1870—1928) — младший современник Антона Павловича Чехова. Он окончил реальное училище в Харькове и «вследствие материальной необеспеченности в семье должен был тотчас после окончания средней школы идти в люди». Как и молодой М. Горький, Первухин переменил целый ряд профессий, работал даже железнодорожником. В 1896 году он начал печататься в «Харьковских ведомостях». Здесь появились его «восточные легенды» в духе Н. Каразина.

Заболев чахоткой, Первухин переселился в 1899 году в Ялту, чтобы лечиться. Здесь он вскоре стал редактором «Крымского курьера» и руководил им в 1901—1906 годах. В Ялте он познакомился с А.П. Чеховым и Л.Н. Толстым, о которых впоследствии писал многочисленные мемуарные очерки. Позднее Первухин являлся корреспондентом «Русского слова», сотрудничал в провинциальной и московской прессе под псевдонимами: Волохов, Марк, Де-Мар, К. Ала-занцев, Л. Томский, Украинцев и др. Отдельными изданиями вышли очерки и рассказы Первухина: «Обыкновенная история. Повестушка из ялтинской жизни» (Ялта, 1903); «У самого берега синего моря. Очерки и рассказы» (Ялта, 1903—1904). Среди его книг и брошюр стоит упомянуть: «Догорающие лампы: Сб. рассказов» (Спб, 1909); «Бой на воздушном океане. Рассказ воздухоплавателя» (М., 1911); «Последний полет Гей-Люссака. Рассказ воздухоплавателя» (М., 1911); «Зеленая смерть. Рассказ М. Де-Мара» (М., 1912); «Колыбель человечества» (М., 1912); «Свисташкино счастье. Рассказ» (СПб, 1912); «Над краем лазурным. Рассказ М. Волохова» (М., 1912).

Как видно, Первухин напечатал множество рассказов, главным образом — приключенческого и фантастического жанра в духе Жюля Верна и Эмилио Сальгари. Одновременно он сотрудничал со многими детскими и научно-популярными журналами: «Вокруг света», «Природа и люди», «Всемирная панорама».

В 1906 году Первухин был выслан из Крыма по приказу генерала Думбадзе как опасный мятежник. Сначала он переселился в Германию, в Берлин, где близко познакомился с Л. Андреевым. В 1907 году Первухин приехал в Италию. Здесь он продолжал свою писательскую деятельность. Интересовался итальянской литературой, писал стилизации в итальянском духе и переводил итальянских авторов, среди них — Пиранделло.

После Февральской революции Первухин стал активным противником большевизма. Был он постоянным сотрудником римской газеты «Эпоха», в которой вел русский отдел. Очевидной была двойная роль Первухина: с одной стороны, он был зеркалом русской революции для итальянской публики, с другой — был представителем русской диаспоры в Италии, обозревателем итальянской политической жизни для русского читателя.

Как писатель Первухин продолжает писать в русле позднего реализма, пишет детские рассказы и интересные воспоминания о Толстом, Андрееве, Чехове, Горьком, Пуччини и др. В 1924 году выпустил загадочный историкофантастический роман "Пугачев-победитель", изданный в Берлине. В этом романе Первухин применяет фантастический подход к историческому прошлому. Предводитель крестьянской войны Емельян Пугачев побеждает царскую армию и как «анпиратор» переселяется в Кремль.

Задыхающийся от чахотки писатель умер в Риме в конце 1928 году в полной нищете.

Воспоминания Первухина о Чехове появлялись в печати в 1904—1910 годах под заголовками «Ялтинские силуэты», «Еще из воспоминаний об А.П. Чехове», «Чехов и Ялта», «Чехов и ялтинцы». В рукописном отделе Российской государственной библиотеки сохранились несколько писем Первухина к А.П. Чехову.

Публикуемые воспоминания написаны Первухиным в Риме в 1915 году. В России они вышли почти полвека назад в сборнике «А.П. Чехов в воспоминаниях современников» (Москва, 1960).

 
 
Яндекс.Метрика © 2020 «Крымовед — путеводитель по Крыму». Главная О проекте Карта сайта Обратная связь