Столица: Симферополь
Крупнейшие города: Севастополь, Симферополь, Керчь, Евпатория, Ялта
Территория: 26,2 тыс. км2
Население: 1 977 000 (2005)
Крымовед
Путеводитель по Крыму
Новости
История Крыма
Въезд и транспорт
Курортные регионы
Пляжи Крыма
Аквапарки
Достопримечательности
Крым среди чудес Украины
Крымская кухня
Виноделие Крыма
Крым запечатлённый...
Вебкамеры и панорамы Карты и схемы Библиотека Магазин Ссылки Статьи Гостевая книга
Группа ВКонтакте:

Интересные факты о Крыме:

Во время землетрясения 1927 года слои сероводорода, которые обычно находятся на большой глубине, поднялись выше. Сероводород, смешавшись с метаном, начал гореть. В акватории около Севастополя жители наблюдали высокие столбы огня, которые вырывались прямо из воды.

Главная страница » Библиотека » О.С. Смыслов. «Генерал Слащёв-Крымский. Победы, эмиграция, возвращение»

Глава шестая. Спаситель Крыма

1

О жизни Крыма задолго до настоящих событий, в «Очерках русской смуты», генерал А.И. Деникин поведал следующее:

«Жизнь Крыма до конца 1917 г. текла довольно мирно. В крае уживались рядом власти — правительственные, земско-городские и революционные (совдепы) — почти однородные по своему составу (с.-р. и с.-д. меньш.), и все одинаково бессильные. После октябрьского переворота собрание уездных и волостных земств и городов Таврической губернии создало центральную власть в лице Крымского краевого правительства — также из умеренных социалистов, во главе с кадетом Богдановым. Но собранный 26 ноября национальный совет татарского населения Крыма избрал татарский парламент (Курултай) и татарское правительство, которое также «взяло на себя защиту и управление как татарами, так и другими народностями, населяющими Крым». Совместное существование двух «правительств», порождая трения в их взаимоотношениях, очень мало, однако, отражалось на жизни края, обособившейся резко в замкнутых рамках городов и сёл. Одинаково шаткою была опора обоих правительств: у первого — полу-большевицкие солдатские гарнизоны, у второго — немногочисленное «татарское национальное войско» — Крымский полк (конный) и пешие части, силою 2—3 тыс. чел. Оба правительства одинаково трепетали перед перспективой большевицкого нашествия и заключили соглашение о взаимной поддержке против большевиков.

Гроза на этот раз шла не с севера, не изнутри, где настроение совдепов, профессиональных союзов, рабочей массы и даже солдатских гарнизонов было довольно умеренное... Судьба Крыма оказалась в руках Черноморского флота.

Уже в ноябре, под влиянием агитаторов, присланных из центра, матросы Черноморского флота свергли умеренный совдеп в Севастополе, поставили новый большевицкий и организовали в городе советскую власть. Номинально она находилась в руках сложной комбинации из совдепа, комиссариата и революционного комитета, фактически — всецело в руках буйной матросской черни. С начала декабря в Севастополе начались повальные грабежи и убийства. А в январе Черноморский флот приступил к захвату власти и на всём Крымском полуострове. Описание падения крымских городов носит характер совершенно однообразный: «К городу подходили военные суда... пушки наводились на центральную часть города. Матросы сходили отрядами на берег; в большинстве случаев легко преодолевали сопротивление небольших частей войск, ещё верных порядку и краевому правительству (правительствам?), а затем, пополнив свои кадры тёмными, преступными элементами из местных жителей, организовывали большевицкую власть».

Так пали Евпатория, Ялта, Феодосия, Керчь и др. А 13 января пала и резиденция правительства — Симферополь.

За спиною матросской черни стояли её вдохновители — элемент пришлый, часто уголовный и в огромном большинстве своём инородный. Состав агентов власти — говорит описание — «пестрит именами инородцев — латышей, эстонцев, евреев»... Большевицкая власть за четыре месяца своего существования не умела насадить советский строй. Она только упразднила буржуазные учреждения, «социализировала», преимущественно в свою пользу, буржуазное имущество и уничтожала буржуазию. Страницы крымской жизни того времени полны ужаса и крови. (...)

«После краткого опроса в заседании комитета арестованных перевозили в трюм транспорта «Трувор». За три дня их было доставлено свыше 800 человек. Пищи арестованные не получали, издевательства словесные чередовались с оскорблением действием, которое переходило в жестокие, до потери жертвами сознания, побои. На смертную казнь ушло более 300 лиц, виновных лишь в том, что одни носили офицерские погоны, другие — не изорванное платье. Обречённых перевозили в трюм гидрокрейсера «Румыния».. Смертника вызывали к люку. Вызванный выходил наверх и должен был идти через всю палубу на лобное место мимо матросов, которые стаскивали с несчастного одежду, сопровождая раздевание остротами, ругательствами и побоями. На лобном месте матросы, подбодряемые Антониною Немич, опрокидывали приведённого на пол, связывали ноги, скручивали руки и медленно отрезали уши, нос, губы, половой орган, отрубали руки... И только тогда истекавшего кровью, испускавшего от нечеловеческих страданий далеко разносившиеся душу надрывающие крики — русского офицера отдавали красные палачи волнам Чёрного моря».

Властвовала только красная опричнина. Против них были и крестьянская, и рабочая среда, которая здесь, в Крыму, не переживала медового месяца большевицкой власти, как это было в центральной России. Крестьяне охотно восприняли практику социализации, но не могли примириться с захватом пришельцами добра своего и помещичьего, которое также считали своим. Рабочие, невзирая на ряд специальных мероприятий новой власти — сокращение рабочего дня, увеличение заработной платы и т. д., были, за редким исключением, ярко враждебны ей. Они видели, что наплыв в среду их массы безработных, по преимуществу городской черни, дезорганизует предприятия, что не они стали хозяевами, а пришлая власть, захватывающая бессистемно и орудия производства, и материалы, и фабрикаты — для собственного прокормления. Рабочие организации, не сочувствовавшие большевизму, преследовались; практика реквизиций и изъятий не миновала и домов рабочих. В перспективе ясно рисовался развал промышленных предприятий, дезорганизация рабочего класса и голод.

Татарское население Крыма, совершенно не принявшее большевизма, подвергалось таким же расправам, как и буржуазия; беспощадные к татарам сами, большевики разжигали, кроме того, национальную ненависть к ним среди русского населения.

К весне 1918 г. царило уже всеобщее возбуждение против большевицкой власти, как везде пассивное или выражавшееся в местных волнениях и в подготовке, совершенно, впрочем, не серьёзной, активного выступления в среде заводских комитетов, профессиональных союзов, татарских и русских конспиративных кружков».

Вопрос разрешился приходом германцев. Если украинская политика немцев имела в своём основании создание длительной, на многие годы, политической и экономической зависимости Украины от Германии, то в Крыму их интересы ограничивались временными военно-политическими и стратегическими условиями. По крайней мере, так смотрела на дело главная квартира. Людендорф уверяет, что он «считал фантастическими идеи создания колониального немецкого государства на берегах Чёрного моря»... Ещё менее германское правительство склонно было поощрять в этом отношении притязания Турции. Германской ставке необходимо было обеспечить себе безопасность сообщений в Чёрном море, которым угрожала Севастопольская крепость и непокорный центральной власти Черноморский флот. Крепость и порт были заняты поэтому германскими войсками 1 мая, а большая часть русских военных судов ушла в Новороссийск. Немцы предъявили советской власти требование выдать им весь Черноморский флот «для использования во время войны в мере, требуемой военной обстановке». Повеление Совета комиссаров последовало, но было исполнено только частично: матросы, не имея желания поступить в распоряжение немцев, и ещё менее драться, пустили ко дну часть судов.(...)

Иначе отнеслись немцы к государственному устройству Крыма.

Об отторжении его от Российского государства объявлено не было. Русский ген. Сулькевич, по происхождению литовский татарин, избранный немцами, вместо ханского титула принуждён был удовлетвориться званием премьер-министра Крымского краевого правительства. В декларации, одобренной немецким командованием, Сулькевич определял целью образованной им власти «сохранение самостоятельности полуострова до выяснения международного положения его и восстановление законности и порядка».

По условию с советским правительством Германия обязалась очистить Черноморский район после ратификации договора между Россией и Украиной. Поэтому переговоры между Шелухиным и Раковским в Киеве умышленно затягивались немцами. Гетман предъявил требование о полном слиянии Крыма с Украиной, посягая на три северных хлебородных уезда Таврии и устанавливал экономическую блокаду полуострова. Сулькевич через одного из своих министров, командированного в Берлин гр. Татищева, добивался признания независимости Крыма и защиты его от Украины. Сбитая с толку крымская общественность видела выход «в объединении Крыма с Украиной на условиях широкой автономии», полагая, что «путь объединения с Россией лежит только через Украину».

Германское правительство встретило холодно миссию Татищева и «в связи с настоящим международным положением» не сочло для себя возможным «объявить о признании государственной независимости Крыма», а в отношении столкновения с Украиной советовало уладить вопрос личными переговорами гр. Татищева с украинским премьером Лизогубом.

Политика крымского правительства была такого же правого направления, как и германская, встречая оппозицию в социалистических и либеральных кругах земских и городских собраний; весьма, впрочем, лояльную, благодаря наличию всесильных немецких штыков. Правительственная политика не носила официальных признаков национального шовинизма. За кулисами шла, однако, нелепая политическая игра объединённых в своих стремлениях Сулькевича, «Курултая» и татарской группы правительства.

Айвазов, уполномоченный представитель Сулькевича в Константинополе, вёл переговоры с Блестящей Портой об отторжении Крыма от России и присоединения его в той или другой форме к Турции... Д. Сейдамет, крымский министр иностранных дел, представлял германскому правительству в Берлине шовинистическое обращение «Курултая» от 21 июля. Это обращение, подписанное А. Хильми и Хасаном Сабри, заключало в себе следующие положения: «Крымско-татарский народ, который 135 лет тому назад попал под русское иго», надеялся на помощь Германии, «опираясь на сулящие мусульманским странам счастье исторические высокие цели Его Величества Великого Государя Вильгельма»»...

* * *

«Поддержка «Великого Государя» и «Высокочтимого халифа» оказалась непрочной. Осенью 1918 г. центральные державы пали, увлекая в своём стремительном падении кесарей и троны, погребая под обломками много безумных надежд и фантастических планов.

Изменилась и судьба Крыма.

Немецкий ген. Кош письмом на имя Сулькевича от 3 ноября заявил, что он от дальнейшей поддержки его отказывается. И Сулькевич 4 ноября телеграфировал мне в Екатеринодар: «Развал среди германских войск идёт полным ходом... Ввиду отсутствия вооружённой силы, формировать которую немцы категорически запрещали в Крыму. Нет никакой опоры для борьбы... Возможны вспышки и повторение неистовств большевиков... Обстановка ясно говорит за необходимость быстрой помощи союзного флота и добровольцев... Ввиду борьбы и сильной агитации левых партий, кабинет мой слагает свои полномочия, уступая место коалиционному министерству из кадет, социалистов и татар...»

Генерал Сулькевич отбыл в Азербайджан, чтобы там продолжать в роли «военного министра» свою русофобскую работу, а новое правительство г. Соломона Крыма, вышедшее из недр Таврического губернского земского собрания, обязалось «всеми силами содействовать объединению расколовшейся России»».

2

Другой очевидец бурной жизни Крыма князь В.А. Оболенский свои воспоминания начинает уже после бегства «Крымского краевого правительства» во главе с М.А. Сулькевичем (существовавшего в период германской оккупации с 25 июня по 15 ноября 1918 г.), а также после бегства «Крымского краевого правительства» во главе с С.С. Крымом (существовавшего в период занятия Крыма войсками Антанты и Добровольческой армии с 15 ноября 1918 г. по апрель 1919 г.):

«Я видел паническое отступление Добровольческой армии из Крыма, знал, что добровольцы отступают также на Дону и на Кубани, и был совершенно уверен, что пришёл конец борьбе на юге России. Поэтому я не присоединялся к двум потокам беженцам, хлынувшим из Крыма в Екатеринодар и за границу, и решил, вопреки советам друзей, отсидеть некоторое время на южном берегу Крыма, а затем, смотря по обстоятельствам, пробраться либо в Москву, либо к Колчаку, если борьба на Сибирском фронте будет ещё продолжаться.

Опять, как и год тому назад, я выехал рано утром из Симферополя теми же обходными кривыми улицами татарской части города, чтобы миновать кордоны на этот раз не большевиков, а добровольцев, которые ловили извозчиков и, выбросив пассажиров, заставляли везти себя в направлении Керчи и Феодосии.

Извозчик мой не менее меня был заинтересован в избежании встречи с добровольческими патрулями и, ловко маневрируя по улицам, вывез меня благополучно за пределы досягаемости.

И вот я опять на южном берегу в той же обстановке, как и год тому назад, с той только разницей, что тогда для местных большевиков я был просто «буржуй», а теперь — один из видных «контрреволюционеров». Однако жил свободно в имении своего тестя, стараясь лишь не показываться в населённых местах. Я виделся со знакомыми татарами, но они ведь замечательные конспираторы и никогда лишнего не скажут. А большевики настолько были уверены, что я бежал из Крыма, что не разыскивали меня.

И снова три месяца робинзоновского житья... Опять вместо газет — слухи из биюкламбатских кофеен, наблюдения за движением судов в море и за гулом отдалённых пушечных выстрелов.

По слухам мы знали, что Добровольческая армия остановилась перед Керчью, на Ак-Манайском перешейке, то есть верстах в семидесяти от наших мест, но гул тяжёлых английских дредноутов был отчётливо слышен. Иногда вдруг на несколько дней замолкали пушки и тревожно становилось на душе: значит, конец... И с напряжением мы смотрели в море, ища в нём разрешения мучивших нас сомнений: неужели увидим отходящую эскадру?.. Нет, там в синей дали шныряют туда и сюда лишь вестовые миноносцы, расстилая по небу длинные нити чёрного дыма... Ещё держатся наши... (...)

На этот раз большевики пришли в Крым уже в значительной степени организованной силой. Если год тому назад жители Крыма страдали от кровавых подвигов севастопольских матросов и вообще от всех ужасов анархии, то теперь тяжесть большевистского правления заключалась скорее в обратном: в стремлении регламентировать жизнь в мельчайших её проявлениях. В городах все помещения были переписаны, квартиры и комнаты вымерены и перенумерованы, и жителей развёрстывали по этим нумерованным комнатам, как вещи по кладовым. На улицах устраивали облавы на прохожих, гнали случайно пойманных людей грузить поезда или возили на фронт копать окопы. Но убийств и расстрелов, из страха перед которыми столько народа бежало из Крыма, не было. За все три месяца пребывания большевиков в Крыму было расстреляно лишь несколько человек в Ялте, и то уже перед самым уходом большевиков, в суете и панике.

Эта относительная мягкость советского режима объяснялась отчасти тем, что между уходом добровольческих войск и вступлением большевистских прошло несколько дней, в течение которых во всех городах Крыма образовались комитеты из местных большевиков. А крымские большевики представляли собой их мягкую разновидность. Во главе Симферопольского ревкома оказалась убеждённая большевичка, но добрая и хорошая женщина, «товарищ Лаура» (настоящая её фамилия Багатурьянц), которая решительно восставала против пролития крови. Когда пришли войска с военкомом Дыбенко во главе, гражданская власть в Крыму уже была организована и вступила в борьбу со штабом Дыбенко, настаивавшим на более решительных репрессивных мерах.

А затем, по распоряжению Москвы, Крым был объявлен автономной областью и Совету рабочих и крестьянских депутатов было предложено избрать свой Совнарком. (...)

Штаб Дыбенко, вступивший в борьбу с более гуманным местным ревкомом, продолжал вести её и против Совнаркома. В конце концов, он получил разрешение образовать свою независимою от Совнаркома военную чрезвычайку. Однако чрезвычайка эта не поспевала развернуть своей кровавой работы, когда большевикам снова пришлось бежать под натиском наступавших с Ак-Маная добровольцев».

Тогда, летом 1919-го, на советском полуострове крепко зацепился за маленький плацдарм под Керчью небольшой отряд Белой армии под водительством Слащёва. «Красноармейцы пытались взять их позиции наскоком, — пишет И. Софронов, — но были отбиты и успокоились, думая, что враг в мышеловке и деться ему некогда. А тот неожиданно организовал десант под Коктебель, получил подкрепление, ударил на Феодосию и вышвырнул красных из Крыма».

Князь В.А. Оболенский продолжает:

«Обо всём, что творилось в это время в Крыму, я узнавал случайно и многое узнал лишь впоследствии из рассказов знакомых.

Нас, как и в первый период большевизма, не трогали. Приезжали к нам какие-то комиссии опечатывать винный подвал и собирать статистические сведения — и только. Ни разу за три месяца мне не пришлось видеть ни одного представителя коммунистической власти. Жили мирно, обрабатывая своим трудом виноградники, и только раскаты пушечных выстрелов говорили нам о возможности перемены в нашей судьбе.

В середине июня начались всякие противоречивые слухи. То передавали о прорыве добровольцев и начавшемся бегстве большевиков, то обратно о блестящей победе Красной армии. Ещё за два дня до отступления большевиков из Крыма мы читали в газетах победные реляции.

Но татары, имевшие связи с Феодосией, уже за месяц таинственно подмигивали и говорили, что скоро перемена будет.

Ещё со времени первых большевиков, так жестоко расправившихся с татарами, они питали к ним затаённую ненависть и хоть послушно исполняли их распоряжения, беспрекословно выбирали «революционные комитеты» и вообще внешне оказывали большевистской власти почёт и уважение, но в потайных пещерах на всякий случай прятали винтовки и патроны.

Большевики старались внести разложение в патриархальный строй татарской жизни, пытались проводить в ревкомы так называемую «бедноту», то есть по преимуществу наиболее развращённую часть татарской молодёжи, преступников и хулиганов, но это плохо им удавалось. Татарские «середняки» были чрезвычайно сплочены и выдвигали на ответственные посты своих лидеров, которые с присущим восточным людям дипломатическим талантом умели вкрадываться в доверие к подозрительному начальству.

Однажды, когда моя жена зашла по делу в биюк-ламбатский ревком, председатель ревкома отвёл её в сторону и шёпотом сообщил ей: «Ну, слава Богу, наши идут. Феодосию заняли, сегодня Судак возьмут, завтра тут будут. Слава Богу...»

На следующий день я был в Алуште и видел, как по пустым улицам неслись по направлению к Симферополю тачанки с красноармейцами, а ещё через день, на всякий случай сбрив себе бороду, и я отправился в Симферополь, рассчитывая быть на своём посту ещё до прибытия добровольцев.

Ещё вчера пустынное шоссе, по которому носились одни казённые автомобили, на моих глазах оживало: со всех просёлочных дорог к нему тянулись нагруженные продуктами мажары, на деревенских улицах, как праздник, толпился народ. Все были радостно возбуждены. После трёхмесячного умирания Крым снова почувствовал биение жизни».

3

Как известно, поход Деникина на Москву летом и осенью 1919 г. не увенчался успехом. Несмотря на то что корпус генерала Кутепова в сентябре взял Курск, в октябре — Орёл и начал наступление на Тулу, а генерал Шкуро в октябре захватил Воронеж, сил для развития дальнейшего успеха Добровольческой армии не было. Спасением новой власти стали оказавшиеся в её руках основные губернии и промышленные города центральной России. Это сказалось как на численном преимуществе Красной армии, так и на её вооружении. Кроме того, в самый разгар наступления белых на Москву Польша заключает временное перемирие с большевиками, что даёт им возможность перебросить свои дивизии в район Орла, значительно увеличив группировку войск. Третьей причиной провала наступления Деникина стало снятие с фронта значительных сил для ликвидации прорыва своего фронта в районе Умани бандами Махно. Отсюда началось то самое отступление Добровольческой армии, которое и привело её в Крым.

Декабрьское (1919 г.) отступление Белой армии и обстановку этого месяца сам Я.А. Слащёв охарактеризует следующим образом:

«...отступали по всему фронту. На главном направлении красных (Орёл — Ростов) стояла Добровольческая армия Май-Маевского, правее — донцы и кубанцы, левее — Шиллинг и Драгомиров; у Екатеринослава действовал против Махно под моей командой 3-й армейский корпус, к которому были присоединены Донская (конная) бригада Морозова, Терская — Склярова, Чеченский сводный полк и 1-й стрелковый Кавказский и Славянский полки.

В декабре же Май-Маевский был отрешён от должности и заменён Врангелем. Дело не улучшалось, и армия катилась на Кавказ. Врангель был тоже отрешён и заменён Кутеповым. Обстановка складывалась тревожная. У 3-го корпуса был полный успех против Махно, но всё же, учитывая обстановку, я 19 декабря объявил по городу Екатеринославу, что ввиду приближения красных за город не ручаюсь и предлагаю желающим выехать из города, для чего назначаются поезда ежедневно в 15 часов с 20 декабря. Между тем красные приближались.

26 декабря я получил приказ Деникина отправить в распоряжение Шиллинга бригаду Склярова, а с остальными частями отходить в Крым и принять на себя оборону Северной Таврии и Крыма.

Таким образом, армия Деникина отходила двумя крупными группами: 1) во главе со Ставкой, в составе Добровольческой армии, донцов, кубанцев и терцев — на Кавказ и 2) войска Шиллинга и Драгомирова — в Новороссию, прикрыв Николаев — Одессу и базируясь на последнюю.

В промежуток между ними 3-й армейский корпус под моей командой получил приказ отходить с задачей удерживать Крым. Командование, видимо, смотрело на Крым как на приговорённую к сдаче территорию, рассчитывая задерживать натиск красных на Дону или где-нибудь в его районе и около Буга с тем, чтобы оттуда вновь перейти в наступление, действуя по внешним операционным линиям и одним своим движением заставляя красных бросить осаду Крыма или очистить его, если они его займут.

Руководствуясь, очевидно, этим, Деникин и назначил на Крым столь ничтожные силы, потому что даже назначенный сперва туда же 2-й (армейский) корпус Промтова получил приказ отходить на Одессу. Между тем если бы отводить главные силы Новороссии не на Одессу, а на Крым, то, опираясь на него, эти более крупные силы могли бы действовать активно против красных, шедших на Кавказ.

Численность обеих армий (красных и белых) была почти равна — около 50.000 каждая».

Словом, задача защиты Северной Таврии и Крыма, которая была возложена на Слащёва, осложнялась проходом через «армию батьки Махно». Хотя сам генерал не считал это для своих частей каким-то особым затруднением. В его представлении «затруднение заключалось в непролазной грязи и почти полной непроходимости просёлочных дорог для обозов».

Далее он пишет:

«Для выполнения задачи в моём распоряжении находились: 13-я пехотная дивизия — около 800 штыков, 34-я пехотная дивизия — около 1200 штыков, 1-й Кавказский стрелковый полк — около 100 штыков, Славянский полк — около 100 штыков, чеченцы — около 200 шашек, Донская конная бригада полковника Морозова — около 1000 шашек и конвой Штакора — около 100 шашек. Артиллерия имела всего на одну дивизию 24 лёгких и 8 конных орудий; итого около 2200 штыков, 1200 шашек и 32 орудия. С первого же взгляда было ясно, что этих сил было совершенно недостаточно для обороны Северной Таврии от победоносного наступления красных».

Из «Большой советской энциклопедии»: «Северная Таврия — южная часть Европейской территории СССР, ограниченная с запада низовьем р. Днепра и с запада условной линией Александровск (ныне Запорожье) — Бердянск, на юге отделённая от Крымского полуострова Перекопским перешейком».

Внимательно изучая карту, Яков Александрович отмечает: «Фронт Северной Таврии тянулся полукругом около 400 вёрст, причём прорыв моего расположения в одном месте мог привести красных к перешейкам раньше остальных моих частей, которые, следовательно, вынуждены были бы в этом случае бежать назад наперегонки с красными и подвергнуться неминуемому поражению».

Исходя из этого Слащёв принимает решение «Северной Таврии не оборонять и до Крыма в бой с красными не вступать, а немедленно отбросить Махно от Кичкасского моста и отправить пехоту в Крым, прикрывая её отход от красных конной завесой. Бригаду 34-й (пехотной) дивизии с обозами из Екатеринослава отправить по железной дороге на Николаев, где погрузить на суда и перевезти в Севастополь. Самому немедленно после переправы у Кичкасс ехать в Николаев — Севастополь и осмотреть оборонительное положение Крыма до подхода туда моих войск».

Дальше молодой генерал подчёркивает:

«План обороны Крыма в моей голове уже был намечен в общих чертах, так как Крым я знал по боям 1919 г., но окончательное решение я хотел принять на месте.

27 декабря Махно потерял Кичкасский мост и 5 орудий. Крымский корпус двинулся в Крым, а бригада 34-й дивизии с обозами по железной дороге на Николаев. Я выехал туда же. Екатеринослав был белыми очищен без боя».

А ведь ещё совсем недавно, в ноябре Слащёв с 70 казаками и гусарами своего конвоя (сотня Штакора) в течение нескольких часов сдерживал атаки ударной группировки Махно, а затем буквально выдавливал их к излучине Днепра.

И теперь у Слащёва всё шло гладко: «Мне удалось сохранить свои части для главной операции. Однако Ставка настаивала на защите Северной Таврии. На телеграммы об этом я отвечал категорическим отказом, что с наличными силами никто Северной Таврии удержать не может; на оборону же Крыма я буду смотреть не только как на вопрос долга, но и чести. Наконец, Ставка согласилась.

5 января 1920 г. я был в Севастополе, мои части в это время были севернее Мелитополя. Соприкосновение с красными держала только конница, медленно отходившая назад почти без выстрела. Над Крымом нависла гроза в лице 13-й армии красных».

4

Военным людям, окончившим военные академии, хорошо известно, что решение стратегического руководства является, так скажем, главным началом, которое не обсуждается ни при каких обстоятельствах. Приказ — есть приказ! В данном случае Ставка Белой армии поставила цель и задачу корпусу генерала Слащёва на оборону. И теперь уже он, как опытный военачальник, самостоятельно выбирал пути, способы и средства к их достижению.

В таком случае командир корпуса прежде всего оценивал обстановку, то есть противника, свои войска, местность, время, погоду, а также другие данные, которыми ему предстояло оперировать. Помогал ему в этом штаб корпуса, который собирал и готовил всевозможные данные. После чего командир корпуса, глубоко вникая во все материалы, во все мелочи, на этой основе принимал решение.

К слову сказать, противник в нём занимает первостепенное значение, ибо военачальник должен достаточно чётко понимать его возможности и, что более важно, его замысел. Свои войска он оценивает не только по количеству, не только по вооружению, но и по моральным качествам. Для военачальника важно понять, какую задачу они могут выполнить, как использовать вверенные ему силы и средства. Он чётко должен определить свои сильные и слабые стороны, оценить способности подчинённых командиров, их личные качества. Кого поставить в первый, кого во второй эшелон, а кого в резерв.

Местность в решении имеет своё особенное значение, так как никогда не бывает одинаковой. Поэтому военачальнику необходимо точно определить все её положительные и отрицательные стороны. И главный вопрос, возникающий при её изучении, как использовать или преодолеть природные препятствия.

Судя по всему, всё это и многое другое было до мельчайших деталей рассмотрено и учтено выпускником Николаевской военной академии Яковом Александровичем Слащёвым. Будущая операция, по его мнению, «должна была сложиться манёвром флангов, хотя бы центр и погиб». При этом он считал, что центр должен удержаться.

Прибыв в Севастополь 5 января 1920 г., Слащёв первым делом собрал всех начальствующих лиц. Его интересовал план обороны Крыма и имеющихся фортификационных сооружений. Как он вспоминал позднее, «план обороны был шаблонный. После отхода из Северной Таврии занять Перекопский вал и Сальковский перешеек, где поставлена проволока. Кроме того, было построено несколько окопов с проволокой — и это всё. На мой вопрос, где будут жить на перешейке войска (ведь время зимнее), получил ответ: «Придётся в окопах». «Ну, далеко вы на своих укреплениях уедете, — вероятно, дальше Чёрного моря», — осталось мне только сказать.

Я обратил внимание совета на то, что северный берег Таврии охватывает Сальковский и Перекопский перешейки, то же самое делает крымский берег, позволяя артиллерии стрелять продольным огнём; жить на Чонгаре и на Перекопе частям больше 300 человек негде; не лучше ли предоставить эту пустыню противнику. Пусть он помёрзнет, а мы посидим в тепле. Потом я совершенно не признаю сиденья в окопах — на это способны только очень хорошо выученные войска, мы не выучены, мы слабы и потому можем действовать наступлением, а для этого надо создать благоприятную обстановку. А она может быть создана отводом всех сил назад на территорию Крыма, в деревни.

Впереди, на Сальково и Перекопском валу, нужно оставить только ничтожное охранение, по бегству которого мы узнаем, что красные идут. Красным по перешейкам идти целый день, ночью ночевать негде, они перемёрзнут и будут дебушировать в Крым в скверном расположении духа — вот тут мы их атакуем».

Вице-адмирал Ненюков согласился с мнением Слащёва, а вот генерал Субботин категорически возражал:

— Поймите, около вала стоят 4 крепостных орудия — как быть с ними: для них нет лошадей..

— Думаю, что их надо безжалостно отдать противнику, — отвечал Яков Александрович, — так как при их наличии красные попадутся на удочку и заплатят за них своими новыми современными орудиями.

Затем он приказывает немедленно проложить железную дорогу от Джанкоя на Богемку — Воинку — Юшунь — Перекоп, которая была жизненно необходима для боевого и фуражного довольствия войск, сосредоточенных в районе Юшуня — Богемки. Генерал прекрасно знал, что подвод не хватало, а их сбор только озлоблял население. Кроме того, предстоящая распутица угрожала приостановить всякое снабжение войск Перекопской группы.

Сняв с должности начальника дорог инженера Соловьёва и заменив его инженером Измайловским, Слащёв пригрозил:

— Нужды фронта требуют немедленной постройки железной дороги, а тот, кто не понимает нужд фронта, возьмёт винтовку и пойдёт изучать их в окопах рядовым.

Всё это подействовало, и к февралю дорога уже работала до Богемки.

Следующим шагом Слащёва была оценка и подготовка, на всякий случай, запасного пути питания, для свободы манёвра Перекопской группы и резерва у Юшуня — Воинки:

«При одной базе на Джанкой защитники Крыма могли быть поставлены в тяжёлое положение манёвром красных на этот Джанкой, следовательно, надо было устроить на этот случай вторую базу: Юшунь — Симферополь, т. е. подготовить там этапы и учёт возможных подвод. Таким образом, база получалась двойная: 1) Юшунь — Джанкой — Феодосия — Севастополь и 2) Юшунь — Сарабус — Севастополь; этим обеспечивалась свобода манёвра и неуязвимость флангов и тыла войск».

Ещё один вопрос, который остро стоял перед предстоящей операцией — это вопрос защиты Крымского фронта в тылу. И Яков Александрович, предупреждая двойную опасность, решает:

«Обеспечить фронт с тыла во что бы то ни стало, не останавливаясь ни перед чем, т. е.: 1) расчистить тыл от банд и прежде всего от негодных начальников гарнизонов, в особенности от них, потому что «рыба с головы воняет»;

2) удовлетворить насущные нужды рабочих и крестьян;

3) раздавить в зародыше выступления против защиты Крыма. Средства для этого — удаление (от увольнения до смертной казни — полковник Протопопов) негодных начальников гарнизонов, наряд отрядов для ловли дезертиров, уменьшение, а то и уничтожение повинности, особенно подводной, и реквизиций у крестьян, паёк для рабочих и защита их интересов и непрерывная борьба с выступлением в тылу против защитников Крыма».

Результатом принятого генералом Слащёвым решением стал «План обороны Крыма»:

«1) Войска расстроены и, сидя на месте, неспособны выдержать зрелища наступающего на них противника — следовательно, надо наступать.

2) Противник во много раз превосходит нас; следовательно, надо атаковать его тогда, когда он не может развернуть все силы.

3) Всякая пассивная оборона измотает войска и рано или поздно приведёт к поражению — следовательно, требуется активность, т. е. атака.

4) Военная история показывает, что все защищающие Крым боролись за Чонгарский полуостров и за Перекоп и терпели неудачи, — следовательно, требуется манёвр, т. е. атака (резервы).

5) Местность показывает, что: а) Чонгарский полуостров охватывается Северной Таврией и Сальковская позиция подвержена перекрёстному огню; б) жить на Чонгарском полуострове негде (дело зимой); в) крымский берег охватывает Чонгар и тоже берёт его под перекрёстный обстрел и отделяется от него по бродам Сиваша и моря и берётся в перекрёстный обстрел с берегов Северной Таврии; г) втянувшись в Перекопский перешеек, противник не сможет развернуть своих превосходных сил против Юшуня; д) в районе Армянск-Юшунь наши суда могут (по глубине моря) обстреливать побережье; е) проход в обход Юшуня севернее Армянска между озёрами (трактир) (карта 10 вёрст — 1 дюйм) легко оборонять до самой Магозы;

ж) Сиваши зимой и весной непроходимы; з) укреплений и связи почти нет, т. е. надо задержать врага до его устройства.

6) В тылу полная дезорганизация, недоверие к командованию и угроза восстания в пользу большевиков.

7) Из всего сказанного видно, что обстановка требует:

а) задержать короткими ударами подход врага к Сивашам;

б) вести маневренную войну, имея крупный резерв, и обороняться только атаками; в) бросить Чонгарский полуостров и Перекопский перешеек и заморозить врага в этих местностях (отсутствие жилищ), бить его по частям, когда он оттуда дебуширует; г) фланги охранять флотом; д) тыл усмирить.

8) Поэтому я решил: а) наносить короткие удары в Северной Таврии; б) Чонгарский полуостров и перешеек занимать только сторожевым охранением; в) главную позицию устроить по южному берегу Сиваша и строить групповые окопы, чтобы встретить врага контратакой, а севернее Юшуня ещё фланговую позицию фронтом на запад (главный резерв — район Богемка — Воинка — Джанкой); г) иметь большую часть в резерве; д) никогда не позволять себя атаковать, а всегда атаковать разворачивающегося противника и по возможности во фланг; е) между Сивашами наблюдения; ж) построить жел. дорогу на Юшунь от Джанкоя и провеет телеграфную связь вдоль Сиваша; з) бороться с беспорядками в тылу самыми крутыми мерами, не останавливаться ни перед чем и успокоить население.

9) Для свободы манёвров устроить двойную базу на Джанкой и на Симферополь».

5

7 января 1920 года генерал Слащёв на поезде прибыл в Мелитополь, где ему доложили: 4 января красные без боя заняли Мариуполь и выступили на Бердянск. Исходя из этого тревожного сообщения Яков Александрович «приказал в Мелитополе не останавливаться, а погрузиться в имевшиеся пустые составы, забрав все паровозы; пехоте ехать в Крым и выгрузиться в Таганше и Джанкое. Тут же мною был отдан приказ о расположении войск для обороны.

Этим приказом Крымский фронт делился на три участка: 1) Арабатская стрелка — полковник Беглюк (потом его заменил полковник Гравицкий) — 1-й Кавказский стрелковый полк, 100 штыков; 2) Крым от Сиваша до Мурза-Кияш исключительно — генерал Андгуладзе — бригада 13-й дивизии; 3) Крым от хут. Мурза-Каящ включительно до Чёрного моря — генерал Васильченко — бригада 34-й дивизии (расположение д. Юшунь). Все остальные части, как имевшиеся, так и вновь сформированные, — в районе Джанкой — Богемка — Воинка. При нём же был выдан план обороны как основная идея кампании.

Было подтверждено и подчёркнуто, чтобы на Чонгарском полуострове и Перекопском перешейке войск не держать, а поставить там только охранение (на Чонгар около 50 человек, на Перекопе около 100 человек). Всё остальное держать в домах около своей позиции, на которой должны были быть только часовые и пулемёты; части же выводить для контратаки.

Такое расположение с охранением на 20 вёрст впереди было, конечно, несколько экстравагантно».

А тем временем красные заняли Ново-Алексеевку и прямиком двигались от Мелитополя к Перекопу... Их силы против Северной Таврии были внушительны: 3-я, 9-я, 46-я и Эстонская стрелковые дивизии, 8-я и 11-я кавалерийская дивизии и, предположительно 13-я кавалерийская. Более всего молодого генерала настораживала их численность: вместо 4-х — целых 9 полков в дивизии.

Первый ознакомительный бой Слащёв дал 13 января: «Желая задержать их движение, я двинул отряд в составе только что прибывшего в Крым Пинско-Волынского батальона (120 штыков), Сводно-чеченского полка (200 шашек), конвоя штакора-3 (100 шашек), всех исправных танков (3 средних) и всех исправных бронепоездов 3 (один с морскими орудиями) под командой начальника конвоя капитана Мезерницкого и сам выехал туда же.

Отряду было приказано от Салькова атаковать Ново-Алексеевку. Движение началось около 9 часов утра и вызвало волнение у красных. К 12 часам станция Ново-Алексеевка была взята. Произведено было всё это очень шумно: наступали танки и бронепоезда, скакала лава. К 13 часам обозначилось наступление красных, занимавших фронт Геническ — селение Ново-Алексеевка — Левашоево. Со стороны Рожденственского и Ново-Михайловки тоже показались цепи. Всё шло, как требовала обстановка. Красные обеспокоились и подтягивали силы. От Перекопа полковнику Морозову было приказано выдвинуться навстречу красным в направлении Аскания-Нова и задержать их. Около 15 часов было получено донесение, что бригада 34-й дивизии подходит к Преображенке; от сердца отлегло.

Её форсированный марш удался, и она оказалась даже ближе, чем я предполагал.

Сальковскому отряду было приказано грузить танки и начать отход под прикрытием бронепоездов, что удалось без труда. Морозов прикрывал движение обозов и бригады до её прихода на Перекоп — Ющунь.

Красные двигались медленно, и только к 21 января закончилось обложение ими перешейков. Назревал первый бой, который должен был иметь колоссальное моральное значение для белых в случае их победы, и окончательное занятие Крыма в случае победы красных».

К слову сказать, Яков Александрович Слащёв к обороне Крыма приступил как вполне сложившийся военачальник, со всеми присущими ему качествами: ум, эрудиция, знание военного дела, воля, решительность и упорство в достижении поставленной цели. Более того, он имел редкую способность рисковать, у него было достаточно развито чувство предвидения и интуиция, что для военного человека, вставшего во главе войск, особенно ценно. Был у Слащёва и непререкаемый в военной среде авторитет. Ему верили и за ним шли...

В бою под Ново-Алексеевкой во всю ширь проявились прекрасные военные дарования Якова Александровича. Выдвинув против красных всего лишь 120 штыков и 300 шашек, он весьма умело использовал для манёвра этих сил всего только три танка и три бронепоезда. Организованное взаимодействие пехоты, кавалерии, танков и бронепоездов сыграло в этом бою свою решающую роль. Части 13-й армии красных были на время скованы, а их внимание было отвлечено от приближающейся со стороны Херсона бригады 34-й дивизии. А ведь всего-навсего 120 пехотинцев демонстрировали наступление, три танка под прикрытием огня трёх бронепоездов совершили несколько атак на Ново-Алексеевку, и в это же самое время на флангах успешно атаковала кавалерия.

Такой успех не на шутку встревожил красных, которые в срочном порядке перебросили подкрепления с Перекопского направления к Ново-Алексеевке.

Что же касается применения белыми танков, то об этом сохранилось свидетельство белого генерача Б. Штейфона:

«Танки были приданы наиболее сильным частям и производили действительно должный эффект. Первые красные части, заметив какие-то двигающиеся машины, не уяснили, по-видимому, их роль, но когда, несмотря на огонь, свободно преодолевая местные препятствия, танки врезались в неприятельское расположение и стали в полном смысле уничтожать красные цепи, разразилась полная паника. Весть о появлении танков разнеслась среди большевистских войск и лишила их всякой сопротивляемости. Ещё издали, завидя танки, большевики немедленно очищали свои позиции и поспешно отходили».

Правда, впоследствии примитивность конструкции этих машин-монстров, а также слабая броня и вооружение не оправдали возложенных на них надежд. Атаки танков Белой армии, как правило, заканчивались большими потерями и не давали ожидаемого эффекта.

О том, что было дальше, Яков Александрович напишет так:

«...красные медленно приближались к Крыму. Я ожидал их атаки с 18 января, но они медлили. Разведка всех видов дала сведения, что подошли только 46-я стрелковая и 8-я кавалерийские дивизии; стало легче, хотя и эти силы (около 8000) представляли серьёзную опасность, так как к этому времени против них можно было подтянуть только около 3200 штыков и сабель...

Настроение войск сильно понизилось. Насколько я раньше мог ручаться за своих людей и всё время чувствовать биение пульса командуемых мною войск, настолько сейчас я этого сказать не мог. В настроении их произошла перемена. Не терпя ни одного поражения за время нашей совместной службы, эти войска раньше шли куда угодно, сейчас же под влиянием общего развала и беглецов соседней армии генерала Врангеля они усомнились в успехе и в возможности удержаться в Крыму...

Правда, опубликованное в газете моё заявление о том, что лично я останусь в Крыму, дало немного опоры падавшему настроению, но всё же я не чувствовал спайки со своими войсками, которые, по-видимому, боялись, что их бросят на милость победителя. Приказ, изданный тогда мною, между прочим, гласил: «Вступил в командование войсками, защищающими Крым. Объявляю всем, что пока я командую войсками — из Крыма не уйду и ставлю защиту Крыма вопросом не только долга, но и чести».

И я жаждал боя возможно скорее: его удачный исход мог спасти положение и дать мне возможность бороться как с разложенным тылом...

Поэтому бой должен был разыгран с полным напряжением, в особенности с моей стороны, — надо было эффектом победы произвести давление на общественную психологию всего военного и гражданского Крыма.

Я знал, что с лета 1919 г. Красная армия сделала большие успехи в смысле военной подготовки и организованности, но я знал также, что она в данное время победоносно шла вперёд, не встречая сопротивления со стороны белых. Такое положение всегда создаёт среди наступающей армии некоторую беспечность. Эту беспечность я и решил использовать».

Данные разведки говорили о том, что «по направлению к Перекопу сосредоточились три полка пехоты красных и два полка конницы, которые вели разведку явно боевого характера, т. е. с явным намерением атаковать, а остальные бригады 46-й дивизии стали одна против Чонгара, а другая уступом за правым флангом в сторону Херсона».

Что делает Слащёв: он сосредотачивает «к Юшуню 34-ю пехотную дивизию, к перешейку с трактиром — полк (самый крупный) 13-й дивизии в 250 штыков и (Донскую конную) бригаду Морозова в 1000 шашек».

На рассвете 23 января всё началось: «Красные повели наступление на Перекоп. Стоявшие у вала 4 старых крепостных орудия стреляли, бывший в охранении Славянский полк (100 штыков) бежал. Всё происходило, как я ожидал... Уже к 12 часам снялись и артиллеристы, забрав замки от орудий. Красные заняли вал и втянулись в перешеек. Их попытка ворваться в перешеек с трактиром была отражена контратакой Виленского полка, который, опираясь на пулемёты, занимавшие групповые окопы с прерывчатой проволокой, свободно произвёл этот удар, но дальше не пошёл. Тогда красные, оставив против этого перешейка заслон, двинулись за Славянским полком на юг, заняли Армянск и направились к Юшуню. Это уже уверило меня в победе. В таком положении бой замер в темноте. Красным пришлось ночевать на морозе в 16 градусов в открытом поле.

Вечером я получил телеграмму от Деникина, который, сильно обеспокоенный, уже предъявлял мне вексель, выданный мною заявлением, что защиту Крыма ставлю вопросом чести. Телеграмма гласила: «По сведениям от англичан, Перекоп взят красными, что вы думаете делать дальше в связи с поставленной вам задачей». В мой план, очевидно, никто не верил.

На это я ответил: «Взят не только Перекоп, но и Армянск. Завтра противник будет наказан». В тылу была полная паника. Все складывали вещи, в портовых городах шла усиленная посадка. О занятии Перекопа и Армянска было сообщено в газеты, губернатор Татищев непрестанно телеграфировал в штаб, запрашивая о состоянии дел.

На рассвете 24 января красные стали выходить с Перекопского перешейка и попали под фланговый огонь с Юшуньской позиции. Начался бой. 34-я дивизия перешла в контратаку. В то же время на 15 вёрст севернее Виленский полк атаковал заслон красных против трактира и ввиду его малочисленности быстро отбросил его. Ночевавшая у Мурза-Каяша конница Морозова следовала за ним. 1000 шашек разлилось по перешейку, двигаясь к югу, в то время как Виленский полк образовал заслон к северу.

В 13 часов я уже продиктовал донесение Деникину, что наступление красных ликвидировано, отход противника превратился в беспорядочное бегство, захваченные орудия поступили на вооружение артиллерии корпуса.

Пространство от Чаплинки было свободно — конница красных и бригада резерва в бою участия не принимала. Охранение белых заняло прежнее положение: все части пошли по квартирам. Всякое наступление вперёд было запрещено Ставкой».

Уже поздним вечером, когда Яков Александрович диктовал приказ, вёл переговоры с Перекопом и ставил задачи авиации на завтрашний день, перед ним неожиданно вырос адъютант сотник Фрост, который тут же доложил:

— Ваше превосходительство, губернатор Татищев настоятельно просит сообщить о положении на фронте.

— Что же, ты сам сказать ему не мог? Так передай, что вся тыловая сволочь может слезать с чемоданов! — резко ответил Слащёв.

Эти слова исполнительный, но мало думающий офицер передал в точности, а лента передачи досталась репортёрам. В результате Деникин объявил Слащёву выговор, а само выражение стало гулять по Крыму.

«В конце января и в начале февраля, — как вспоминал Яков Александрович, — наступили 20-градусные морозы, и Сиваш вопреки уверениям статистиков сделал то, чего ему, как крайне солёному озеру, по штату не полагалось, — он замёрз. Этот вопрос меня сильно беспокоил. Каждую ночь я приказывал провозить на лёд Сиваша две подводы, связанные общим весом в 45 пудов, и они стали проезжать по льду, как по сухому месту. Это моё действие было моими «друзьями» всех степеней освещено так: «После случайной победы Слащов допивается в своём штабе до того, что заставляет катать себя ночью по Сивашу в телегах, не давая спать солдатам». Когда это распространяли сторонники большевиков, я это понимал — они-то отлично знали, зачем я это делаю, — мы тогда были врагами. Но когда это говорили наши «беспросветные» (у генералов нет просвета на погонах), не понимая, что большая разница: вторгнутся ли красные в Крым через лёд сразу с артиллерией или без неё, — это уже было признаком либо слишком большой злобы, либо глупости.

Но как бы то ни было, блажил ли пьяный Слащов, или просто был предусмотрителен командующий зашитой Крыма, но в феврале мне стало ясно, что лёд против Тюп-Джанкоя и западнее на две версты от железнодорожного моста способен пропустить артиллерию и на эти два пункта надо обратить внимание».

Ещё одним шагом молодого генерала в момент затишья на Крымском фронте стало решение вопроса о пополнении войск. Тогда ему удалось почти невозможное: довести численность фронта с 3500 человек до 5500. На пополнение пошли осевшие по хатам и домам дезертиры, а также пленные красные.

А тем временем тучи сгущались. Сам генерал напишет в своей книге об этом так:

«К Крыму подвозилась Эстонская (стрелковая) дивизия, и товарищ Геккер (командарм-13) деятельно готовился к наступлению.

Меня занимал вопрос — разгадало ли красное командование мой план обороны или нет и какие операционные линии оно изберёт при вторжении в Крым?

Во главе Перекопской группы стоял товарищ Саблин, который, по моим сведениям, хворал, и его замещал товарищ Павлов, герой орловского прорыва, бывший офицер лейб-гвардии Волынского полка. О нём у меня были сведения от капитана Мезерницкого (начальника моего конвоя), младшего товарища по полку Павлова. Сведения говорили мало хорошего для меня. «Павлов талантлив, очень энергичен, умеет действовать на массы и лично храбр — всегда впереди». Если к этому прибавить прежние победы Павлова, то становилось ясно, что предстоит тяжёлая борьба».

Второе генеральное сражение за Крым началось 8 марта. Две стрелковых и одна кавалерийская дивизии наступали по всему фронту. Как уточнит сам Слащёв, «наступление на Перкопе сопровождалось демонстрацией с Чонгарского полуострова и на броде против Мурза-Каяш». За весь день Якову Александровичу так и не удалось определить направления главного удара красных: «Всюду шли только передовыми частями; для меня было неясно, где резервы. К вечеру 8 марта красные втянулись в перешеек. Грязь была страшная, лёд для провоза орудий стал непригоден.

Утром 9 марта был опрокинут мой заслон на перешейке с трактиром, и крупная колонна красных втянулась в него; остальное двинулось по перешейку на юг. Таким образом, Юшуньская позиция с места была поставлена под угрозу обхода по Мурза-Каяшским перешейкам».

Только теперь Слащёв стал сосредотачивать свои резервы у Воинки, определив, что главный удар наносится через Перекоп, а на Чонгаре и озерном пространстве — демонстрация.

10 марта красные подошли к Юшуню и атаковали бригаду 34-й дивизии. Красными был занят Мурза-Каяш, а железнодорожный мост атакован с Чонгара.

Утром 11-го через Перекопский перешеек около 6000 красных от Юшуня двинулись на Симферополь. Около 2000 красных на Воинку-Джанкой. Три полка 46-й дивизии красных стояли на Чонгаре. Мурза-Каяш был занят отрядом красных в полтысячи красных кавалеристов.

Силы Слащёва располагались следующим образом:

«На Арабатской стрелке — 1-й Кавказский стрелковый полк, около 100 штыков; от Тюп-Джанкоя до района Мурза-Каяш — 2 полка 13-й пехотной дивизии общей численностью около 400 штыков; на Симферопольском направлении — 5 казачьих разъездов по 5—7 человек, южнее реки Чатарлы, против Мурза-Каяша — чеченцы, 150 шашек, и часть конвоя.

В Воинке: бригады 13-й и 34-й пехотных дивизий, батальон юнкеров, Пинско-Волынский батальон, батальон немцев-колонистов, отряд Орлова, Донская бригада полковника Морозова, сводный гвардейский отряд, сводный полк 9-й кав. дивизии, часть конвойного полка — итого около 5000 штыков и шашек, при них 6 танков.

Тыл был совершенно оголён от войск.

Утром 11-го Орлов со своим отрядом двинулся на Симферополь, выйдя из состава сосредоточенной группы.

Измена его не нарушила моего плана. У меня всё же оставался кулак почти в 4500 штыков и сабель, и я спокойно мог послать Выграну (начальнику этого резерва) приказ: «Юшунь взять и об исполнении донести»».

К 12 часам южная группа красных, атакованная с фланга и тыла, беспорядочно отступала. А ровно через час генерал Слащёв отдал очередной приказ:

«Разбитый у Юшуня противник отходит в беспорядке к перекопу. Орлов изменил и двинулся на Симферополь. Полковнику Морозову с Донской кав. бригадой, арт. дивизионом преследовать красных до района Чаплинки, полковнику Выграну со сводным полком 9-й кав. дивизии и 9-м арт. дивизионом преследовать Орлова на Симферополь. Капитану Мезерницкому с конвоем погрузиться в Богемке и следовать по железной дороге через Джанкой на Сарабуз с задачей перехватить отряд Орлова. Остальным частям расположиться по квартирам в районе Богемка — Воинка по указанию генерала Стокасимова. Я еду с конвоем».

А 12 марта полковник Морозов захватил Чаплинку...

Описывая события Юшуньского боя, Яков Александрович не забыл коснуться одного из главных вопросов для военачальника — управления. И вот как он об этом написал:

«Одного телеграфа было мало, надо было видеть бой и распоряжаться так, чтобы все чувствовали, что они на виду и не брошены. Джанкоя покинуть тоже было нельзя, потому что каждый вопрос с фронта, оставшийся без ответа, мог возбудить слухи, что штаб уже снялся под влиянием неудачи на другом участке. Таким образом, сознавая необходимость личного примера, я за весь бой не покинул Джанкоя.

В помощь мне явились лётчики: у меня было 6 летательных аппаратов. Но вылететь на них, чтобы опуститься в Воинке, тоже было невозможно, потому что спуск на размягчённую почву должен был кончиться неудачей. Лётчики летали непрестанно, донося мне о положении своих и неприятельских войск; соответственно этому я отдавал распоряжения, которые с аэроплана сбрасывались боевым участкам.

У войск создалось впечатление, что я сам нахожусь на одном из аппаратов. Благодаря лётчикам картина боя и группировка красных стали мне ясны... Лётчики заменяли телеграф и телефон, всегда отстававший от войск, и все войска обороны Крыма были использованы в бою, конечно, за исключением танков, которые могли кружиться только около своей базы — грязь мешала их движению...»

Рассказав о роли авиации в управлении войсками в Юшуньском бою, генерал Слащёв странным образом, по какой-то причине, совершенно забыл рассказать о её работе. А она, безусловно, была.

В Крыму Якову Александровичу подчинялся 5-й авиационный отряд, вооружённый «Хэвилендами» (DN.9). Аэродром отряда располагался в непосредственной близости от штаба. По данным С. Покровского, «суровая зима 1920 г. (морозы доходили до 25 градусов на земле при сильном ветре) крайне затрудняла работу «Хэвилендов»: замерзали радиаторы, забивались маслопроводы, на подготовку машины к полёту требовалось несколько часов. Первый месяц вся тяжесть работы легла на старые школьные самолёты, изношенные вертушки которых не так боялись морозов, а молодые лётчики не считались ни с какими препятствиями». В это время работа белой авиации сводилась только к ближней разведке и исключительно одиночным бомбометаниям.

Что же касается Юшуньского боя, то всё тот же С. Покровский пишет:

«Юшунь является тактическим ключевым пунктом Крыма: дальнейших естественных рубежей, на которых мог бы задержаться обороняющийся, нет. Сбив противника с Юшуньской позиции, красные получили бы возможность двинуться непосредственно на Симферополь по почтовой дороге, одновременно выходя к железной дороге и тем самым отрезая правую группу войск со штабом обороны от тыла. У генерала Слащёва не было резервов на атакуемом участке. Для парирования удара был оголён правый боевой участок и брошены все наличные части, вплоть до комендантской команды штаба. Однако надежды на своевременный подход их к полю боя не было. Задачу задержать наступление красных взяла на себя авиация. С рассвета 25 февраля (8 марта) в течение всего дня непрерывно наблюдавшие за полем боя, сменявшие друг друга самолёты забрасывали скопившиеся в Юшуни войска и обозы бомбами и обстреливали пулемётным огнём. Результатом этого был беспорядочный отход менее устойчивых частей и обозов на север, и более активные части, ведшие густыми цепями наступление на Юшунь, остались без поддержек. Фланговым ударом (с юга) подошедшей белой конницы они были отброшены и, преследуемые ею, вышли за пределы Перекопского перешейка. Густой низкий туман не позволил самолётам на следующий день принять участие в преследовании.

В Юшуньском бою впервые выявилась могучая роль авиации как подвижного резерва старшего начальника. Имея лишь слабую возможность уничтожения живой силы противника (потери красных от действий самолётов выражались всего в нескольких десятках человек), она настолько потрясает психику войск, что заставляет их отказаться от активных действий. Наиболее чувствительными к воздушной атаке оказываются резервы в сомкнутых порядках, конница и обозы.

Исход Юшуньского боя произвёл сильное впечатление как на белое командование, так и на лётный состав. С него началась энергичная тактическая и техническая подготовка боевой авиагруппы к групповым действиям по наземным целям. Результаты этой подготовки сказались в последующих операциях».

Предыдущая страница К оглавлению Следующая страница

 
 
Яндекс.Метрика © 2019 «Крымовед — путеводитель по Крыму». Главная О проекте Карта сайта Обратная связь