Столица: Симферополь
Крупнейшие города: Севастополь, Симферополь, Керчь, Евпатория, Ялта
Территория: 26,2 тыс. км2
Население: 1 977 000 (2005)
Крымовед
Путеводитель по Крыму
Новости
История Крыма
Въезд и транспорт
Курортные регионы
Пляжи Крыма
Аквапарки
Достопримечательности
Крым среди чудес Украины
Крымская кухня
Виноделие Крыма
Крым запечатлённый...
Вебкамеры и панорамы Карты и схемы Библиотека Магазин Ссылки Статьи Гостевая книга
Группа ВКонтакте:

Интересные факты о Крыме:

Во время землетрясения 1927 года слои сероводорода, которые обычно находятся на большой глубине, поднялись выше. Сероводород, смешавшись с метаном, начал гореть. В акватории около Севастополя жители наблюдали высокие столбы огня, которые вырывались прямо из воды.

Главная страница » Библиотека » В.В. Пенской. «Иван Грозный и Девлет-Гирей»

§ 3. Генеральное наступление? Выход в Поле главных сил русской армии, морской поход Д. Адашева и набеги ногаев в 1559 г.

Как развивались события в кампанию 1559 г.? Попытаемся реконструировать ход событий летом и в начале осени этого года, опираясь на противоречивые сведения летописей и раз рядных книг — а в том, что они противоречивы, нет никаких сомнений. При их чтении и сопоставлении порой рождается чувство, что речь идет не об одной кампании, а о совершенно разных, проходивших в разные годы и в разных местах. Но вернемся к описанию событий.

На первый взгляд, план кампании, выработанный в Москве, предусматривал на этот раз организацию набегов на Крым с двух сторон — со стороны Днепра и Дона. С этой целью в феврале 1559 г. царь «отпустил» на Донец князя Вишневецкого, «а велел ему приходить на крымскиа улусы, суды поделав, от Азова пот Керчь и под иныя улусы». Вслед за ним на Дон был отправлен постельничий Ивана И.М. Вешняков «со многими людми» с указанием «крымские улусы воевати, которые блиско Дону и которые кочюют у моря около Керчи». Кроме того, Вешняков должен был найти на Дону место, где можно было бы поставить крепость, подобную Псельскому городу, «для того, чтоб из того города блиско ходить их Крыму воевати»1. Заодно, надо полагать, из этого города можно было бы присматривать и за ногаями, а в случае чего — помочь черкесским князьям. Помощь Вишневецкому должен был оказать и донской атаман Михаил Черкашенин со своими казаками.

В феврале же 1559 г. по зимнему пути на Днепр был отправлен окольничий Д.Ф. Адашев «со многими людьми» — по свидетельству князя Курбского, 8 тыс. «стратилатов». Цифра эта если и была преувеличена, то не намного (полагая, что в это число входят как «сабли и пищали», так и обозники-кошевые). Ведь рать Адашева состояла из 3 полков (5 воевод) и включала в себя, помимо украинных детей боярских, казаков и по меньшей мере 2 статьи (т.е. около 1 тыс. бойцов) стрельцов. Перед Адашевым и его товарищами была поставлена задача идти «в судех» «государево дело» «беречь на Днепре и промышляти на крымскыя улусы».

Что было дальше? В отличие от предыдущего года, посланные на юг русские ратные люди очень скоро столкнулись с неприятелем. Толи Девлет-Гирей решил прощупать намерения Ивана, то ли он не мог сдерживать своих мурз, оголодавших без добычи, но так или иначе, а в апреле в Москву пришла весть и 14 пленных татаринов от Вишневецкого. Он сообщал, что «побил крымцов на Яйдаре близко Азова (относительно, конечно, потому что если речь идет о реке Айдар, то это где-то на территории нынешней Луганской области Украины. — П.В.); было их полтретьяста человек, а хотели ити под Казанские места войною, и князь Дмитрей их побил на голову, а дватцать шесть живых взял, и государю четырнатцать прислал, и двенатцать в вожи у собя оставил». Вслед за этим прислал гонца и 4 «языков» атаман М. Черкашенин, сообщивший, что он и его люди «наехали» в верховьях Северского Донца на татарский отряд и также побили его. «Языки» сообщили, что Мухаммед-Гирей «в Крым пришел добре истомен, омер коньми и людьми»2.

О дальнейшей эпопее князя Вишневецкого рассказывают османские документы. Согласно их сведениям, в конце апреля — начале мая «Дмитрашка» во главе большого войска «неверных» напал на Азов. Его гарнизон, состоявший из 200 янычар, сумел отбиться только с помощью ногаев мурзы Гази бей Урака (о нем речь пойдет ниже), кочевавших в окрестностях города, и стоявшей на рейде крепости османской эскадры. Спустя пару месяцев «Дмитрашка» со своими людьми с моря попытался атаковать Керчь, но из-за приближения османской эскадры отошел к Азову, а затем, преследуемый турецкими галерами, снял осаду этой крепости и поднялся вверх по течению Дона. Здесь он заложил острог, в котором рассчитывал перезимовать и весной с новыми силами повторить попытки нападения на владения турок и татар в Приазовье. Кстати, османский адмирал Али Рейс, командовавший эскадрой, отписывал султану, что он и его люди помешали соединиться с «Дмитрашкой» 4-тысячному отряду «неверных». Надо полагать, что это были люди И.М. Вешнякова, посланные на помощь Вишневецкому.

Правда, об этих подвигах князя и его людей русские источники умалчивают, но они подробно рассказывают о других событиях. В июне с Поля пришла неприятная новость. Пронский воевода В.А. Бутурлин прислал государю 16 «языков» и отписал, что де приходили «крымские татаровя» к Пронску и он, воевода, их побил и захваченных с бою пленников отправил в Москву.3 Очевидно, это был еще один небольшой татарский «чапгул», рыскавший в поисках добычи или сведений о намерениях «московского» у русских границ.

Спустя месяц, в июле, в Москву приехали с вестью-сенучом от Данилы Адашева князь Ф.И. Хворостинин и сын боярский С. Товарищев. Они рассказали, чего добился и в чем преуспел окольничий и его люди с того момента, как он отправился в набег на улусы крымского «царя». Поделав, как было приказано, «суды», Адашев сплавился вниз по Днепру и вышел к Очакову, где его люди взяли на абордаж турецкое судно «и турок и татар побили, а иных людей поимали с собою в вожи». Заполучив проводников, русские двинулись дальше «и пришли на Чюлю остров на море и тут на протокех другои карабль взяли и тех всех людеи в вожи же с собою поимали». Следующим пунктом назначения стал «Ярлагаш остров (Джарылгач. — П.В.)», на котором русскими были взяты и побиты «многие верблужия стада». Затем люди Адашева высадились на берег в 15 верстах от Перекопа, разделились на несколько отрядов «и дал Бог повоевали и поимали многие улусы, и многих людеи побили и поимали, и которые татарове собрався приходили на них, и тех многих ис пищалеи побили», после чего отступили морем на «Озибек остров». Девлет-Гирей поспешил вдогон за русскими, которые тем временем вернулись к Очакову. Здесь Адашев приказал отпустить всех взятых в плен турок, передав с ними очаковским аге и санджакбею, что он, Адашев, послан своим государем воевать с его недругом, крымским «царем», «а с Турским государь наш в дружбе и воевати его не велел». Турки беспрепятственно пропустили русский караван вместе со всем захваченным полоном и освобожденными из крымского плена русскими и литовскими полоняниками, и далее путь Адашева лежал вверх по Днепру к Монастырскому острову. Все попытки Девлет-Гирея перехватить русских «в тесных местех» не имели успеха — Адашеву и его людям удалось отбиться от татар. Разбив лагерь на Монастырском острове, Адашев узнал от беглого полоняника Федора Ершовского, что крымский «царь» хочет атаковать русских, озлобленный безрезультатными 6-недельными попытками перехватить русских. Однако посланный в разведку сын боярский Нечай Ртищев, выйдя к месту, где хан разбил было свой лагерь (в 15 верстах от Монастырского острова), обнаружил, что того уже и след простыл — как только Девлет-Гирею стало известно о бегстве Ершовского, он поспешно снялся со стана и отступил в Крым4.

Принесенная весть, если верить летописи, вызвала в Москве подлинное ликование. «Царь и великий князь, — писал летописец, — сиа слышав, Богу благодарение въздал, видев его неизреченные щедроты на роде крестьянском, възвестив митрополиту, веле молебная совершити. Преже бо сего от начала, как и юрт Крымской стал, как и в тот Корсунский остров нечестивые бусурманы въдворилися, русская сабля в нечестивых жилищех тех по се время кровава не бывала, ни труба преже сего гласяще, православных воинство ззывающе, ныне же государя нашего у Бога прошением и мудрым крепким разумом и подвигом и невъместимое Христово чюдо вместил; морем его царское воинство в малых челнах полтретьи недели, якоже в кораблех, ходящее и корабли емлюще и воюючи, и воздух бо им по государевой вере к Богу служаше; и немножество воиньства, на великую орду внезапу нападше и повоевав и мстя кровь крестианскую поганым, здорово отъидоша, и царь множества вой собрал, с крымцы и с нагаи в шесть недель ходя подле их берегом, не возможе им ничтоже зла воспретить».

Адашев сообщил и еще одну приятную новость — Девлет-Гирей, разозленный непрерывными неудачами, «нагайских мурз в Крыму побил у собя многых, и Исуфовы дети от него побежали и утекли ко отцу», а к этой вести добавилась новость и от Вешнякова, который в свою очередь отписал государю, что он со своими людьми перехватил ногайского «Тиналей-мурзу з братьею, пять их» и «поимал» у них «улусы многие з женами и з детми и людей у них побил многых»5.

Иван щедро наградил победителей, послав на Монастырский остров к Даниле Адашеву со товарищи князя Ф.М. Лобанова-Ростовского «с своим жалованием, з золотыми». И в самом деле, случилось небывалое — русские напали на коренной улус крымского хана, чего и вправду доселе не случалось, побили многих крымских людей, взяли богатый полон и вернулись обратно, и хан ничем не мог помешать им. Вдобавок хан рассорился с ногайскими мурзами и лишил себя отменной ногайской конницы. И это тогда, когда крымская сила еще не восстановилась полностью от последствий мора и неудач предыдущих лет (за 2—3 года сделать это было нереально просто физически)! Разве это не повод для радости и больших торжеств?

Но стоит ли верить летописи? Не пытался ли летописец скрыть за всеми этими пышными фразами нечто, о чем говорить Ивану Грозному потом, спустя несколько лет, когда он занялся редактированием летописных текстов, не очень хотелось? Ответ на этот вопрос кроется, как нам представляется, в разрядных книгах и дипломатической переписке весны и лета 1559 г.

Прежде всего зададимся вопросом — а что же в это время происходило на берегу? Набеги набегами, но, пока война с татарами продолжалась, на Оке и ее притоках, преграждая путь татарам к сердцу Русской земли, должна была быть обязательно развернута завеса из полков поместной конницы, стрельцов, казаков и даточных людей с «земли»! И вот тут то, если обратиться к записям в разрядных книгах (летописи об этом умалчивают — почему?), и произошло нечто необычное, из ряда вон выходящее. В кампанию 1559 г. на берегу выстроилась не просто обычная завеса. Нет, на этот раз в Москве готовили нечто более серьезное и грандиозное. Судите сами — согласно разрядным записям, не исключалась возможность выхода в Поле самого государя навстречу крымскому «царю», буде тот осмелится выйти из-за Перекопа и отправиться на Русь: «марта в 11 день приговорил царь и великий князь Иван Васильевичь всеа Русии з братом своим со князь Володимером Ондреевичем и со всеми бояры, как ему против своего недруга крымского Девлит-Гирея царя стоять и как ему своих украин беречь, а самому государю для своего дела и земского быть готову, а брату ево князь Володимеру Ондреевичю быти с ним, государем, готову же».

Но это не самое главное — в эти годы Иван неоднократно демонстрировал свою готовность идти навстречу хану и встретить его даже не на берегу, но далеко за Окой. Нет, на этот раз на берегу, в Коломне, Кашире, Зарайске, Тарусе и Калуге с началом весны встала огромная рать. Не обычные пять полков с 10 воеводами, а шесть, которыми командовали 18 воевод и еще 1 воевода был при наряде. Командовал ратью один из знатнейших воевод — князь И.Д. Бельский, на то время, пожалуй, первый в командной иерархии русского войска. Под его началом собралась действительно несметная сила — более 40 тыс. ратных людей. И это не преувеличение — только в большом, передовом и правой руки полках было 76 сотенных голов, командовавших примерно 15—20 тыс. детей боярских и их послужильцев. Для сравнения, 4 годами позже в знаменитом Полоцком походе под началом Ивана Грозного собралась чуть ли не вся русская сила, в 7 полках под началом 22 воевод (без учета служилых татар, мордвы и черемисов) выступили около 50 тыс. «сабель и пищалей».

Ради того, чтобы собрать на южной границе большую часть русского войска (да еще и отправить немалую его часть в низовья Днепра и Дона), в Москве пошли даже на то, чтобы по просьбе датского короля заключить с ливонским магистром, епископами Рижским и Ревельским перемирие сроком на шесть месяцев, с мая по ноябрь 1559 г. Добавим к этому, что вскоре после того, как полки собрались на берегу, князь М.И. Воротынский вместе с одним из воевод старицкого князя Владимира Андреевича получил приказ «итти на Коширу, а с Коширы итти на Дедилов, а з Дедилова на Поле мест розсматривать, где государю царю и великому князю и полком стоять»6.

Зачем, с какой целью Ивану понадобилось собирать на границе большую часть своей рати, отказавшись ради этого на время от планов подчинения Ливонии (где боевые действия до этого развивались весьма успешно для русских)? Какого нападения ждал Иван, если было известно, что силы Девлет-Гирея ослаблены и он пока не способен на активные действия с далеко идущими целями, тем более что на Дону и на Днепре находились русские ратные люди, и опыт предыдущих лет подсказывал — пока они там, хан не осмелится выйти за укрепления Перекопа? Одним словом, создается впечатление, что от этой с размахом подготовленной кампании в Москве ожидали очень и очень многого.

Но на что рассчитывали в русской столице, для чего были проведены эти не виданные со времен покорения Казани военные приготовления? Неужели Иван и в самом деле решился двинуться походом на сам Крым и ждал только сигнала? И что могло послужить этим сигналом? Может, благоприятный результат переговоров с Литвой? Ведь 3 марта в Москву прибыло представительное литовское посольство, и, учитывая неоднократные намеки со стороны Москвы о желательности заключения антикрымского союза и существование довольно влиятельной «партии» среди литовской аристократии, готовой пойти на союз с Москвой для борьбы с «бусурманством», такой вариант развития событий отнюдь не исключался. В конце концов, даже благожелательный нейтралитет Вильно позволяя воспользоваться уже разведанным в предыдущие годы маршрутом на юг, используя в качестве коммуникационной линии Псел и Днепр.

Дальнейшее развитие событий показало, что, судя по всему, ожидаемой вести Иван не получил. Переговоры закончились фактически ничем. Литовцы, несмотря на то, что Иван был готов ради «вечного мира», «покою христианского и свободы христианом от рук бусурманских» отказаться от прежних претензий на Киев и прочие «свои старинные вотчины», оставив русско-литовскую границу в том виде, в каком она была к этому времени, оказались не готовы пойти навстречу русскому государю. Они потребовали в обмен на «вечный мир» Смоленск («без отданья Смоленска никак миру вечного не делывати») и ряд других городов, а также невмешательства в ливонские дела. Более того, глава посольства, воевода подляшский и староста минский В. Тышкевич прямо заявил, что в Литве не верят искренности намерений московского государя, поскольку де «крымской голдует туретцкому, и турецкой за крымского на государя нашего наступит, а государь ваш тогды государю нашему не поможет, ино то государю нашему и до конца своя вотчина изгубити», и как только Иван одолеет Девлет-Гирея, «и вам не на ком пасти, пасти вам на нас». А что касается клятв и обещаний, то, как говорил Тышкевич, «толко б чему образцов не было, и в том бы покладывали на душу, а то образцы в лицех: и отец израдил, и дед израдил». В ответ литовские послы услышали обвинения в нежелании замириться с Иваном и вместе с ним выступить против «бусурман», напротив, «на всякой год король в Крым посылает дань и дары великие, накупая его на православие; и крымцы дары емлют многиа, а в державе его королевской ежелет воюют и городы емлют и бедных крестиан неповинную кровь без правды проливают и в плен расхищают и разсевают по лицу всея земли», и с кого Бог взыщет за пролитие христианской крови, как не с пастырей? А Иван, говорили послам окольничий А.Ф. Адашев со товарищи, «как и возрасту своего дошел и сел на конь, так ивсем бусурманским государем супротивен за православие и несогласен поганым на православных крестиан; и за то ему, государю, Бог над ними и милосердие свое по се время даровал»7.

Одним словом, переговоры закончились ничем. 16 марта во время аудиенции, данной Иваном посольству, они услышали от него, что «мы ныне з братом своим перемирье додержим до сроку, а вперед меж нас неправду Бог розсудит». Судя по всему, Иван испытал немалое разочарование, убедившись в том, что, несмотря на все заманчивые предложения, старинное недоверие и враждебность правящей литовской верхушки по отношению к московитам оказались сильнее. Ему стало ясно, что рассчитывать на поддержку Сигизмунда в планах наступления на Крым не стоит. Степень расстройства русского государя лучше всего демонстрирует наказ, что был дан сыну боярскому Р.М. Пивову, отправленному 12 июня к Сигизмунду с грамотами от Ивана. Кстати, создается впечатление, что Иван ждал почти три месяца ответа из Вильно — ну а как великий литовский князь и король Польши передумает, узнав о новых предложениях русской стороны, — и, не дождавшись, отправил гонца. Иван наказывал передать Сигизмунду, что он недоволен поведением прибывшего от него посольства «с безделными речми», почему и писал в грамоте прежде всего о тех обидах, что чинятся «Королевыми людьми» московским купцам и торговым людям, а также жителям порубежных городов (кстати, среди них был назван и город на Псле). И далее царь наказывал Пивову на вопрос, почему московские ратные люди «вступаются» в «королевы земли» на Днепре, отвечать, что де «государь наш в королевы земли и в воды не вступаетца ничем, и рыболовей государя нашего люди не грабят, и вотчин черкаских не пустошат ничем». И далее гонец должен был подчеркнуть, что государевы ратные люди стоят на Днепре, «берегут христьянство от татар, и в том стоянье государя нашего на Днепре не одним государя нашего людем оборона, и королевой земле защита», а раз так, то «за такую христьянскую оборону пригоже было государя нашего людей чтити». Вместо же этого «королевы казаки у государя нашего людей безпрестани крадут лошади; и в тех делех толко не учинит король управы, ино вперед как добру быть?». Более того, Сигизмунд рассматривает посылку московских людей в низовья Днепра как нарушение перемирия8. Одним словом, Иван был чрезвычайно недоволен не только тем, что стычки на границе и притеснения московских торговых людей с литовской стороны не прекращались, несмотря на продолжавшееся перемирие, но и претензиями Сигизмунда на исключительное право владения землями в низовьях Днепра «против Крыма» и набегами «Королевых людей» на московских ратников, стоявших в низовьях реки. Все эти действия он рассматривал как недружелюбные и враждебные общему делу защиты христианства от «бусурманства». Ну а раз так, то о каком большом походе в Поле можно было говорить, если единственная более или менее налаженная коммуникационная линия по Днепру оказывалась уязвима?

Одним словом, если наши рассуждения верны, то тогда становится понятно, почему масштабные военные приготовления весны 1559 г. закончились ничем. Ожесточенные споры в Москве, отзвуки которых донес до нас князь Курбский, писавший, что «мы (т.е. сторонники наступления на Крым. — П.В.) же паки о сем (выступлении против хана, несмотря ни на что. — П.В.) и паки ко царю стужали и советовали: или бы сам потщился идти, или бы войско великое послал в то время на орду»9, закончились тем, что Иван, отказавшись последовать их советам, отменил наступление. Никто никуда не пошел, щедро награжденный Адашев был отозван в Москву, получив указание оставить часть своих людей в низовьях Днепра беспокоить хана и дальше угрозой набегов. И дело, скорее всего, не в том, что, как писал Курбский, царь послушал не князя и его единомышленников, а своих «ласкателей», умышляя в это время «на своих сродных и одноколенных» (долго же Иван вынашивал планы кровавой расправы со своими противниками — больше пяти лет!). Хотя хан и был ослаблен предыдущими невзгодами, посылать большую армию Полем, за сотни верст, имея неурегулированными отношения с Литвой, было слишком рискованно — в случае неудачи военная мощь Русского государства была бы чрезвычайно ослаблена, и восстановить ее быстро было невозможно в силу особенностей ее устройства. Поход главных сил русской рати против непосредственно Крыма был на то время авантюрой с минимальными шансами на успех.

И еще одно интересное свидетельство, сохраненное для нас Холмогорской летописью. Неизвестный русский книжник, ее составитель, писал, что в ответ на «отпуск» Иваном Грозным «Крым воевати» «князя Ивана Дмитреевича Бельского и иных воевод многих» Девлет-Гирей «из Крыму выбежа и Поле пожгоша, не пущая воевод московских в землю»10. Возможно, что известие о том, что татары выжгли степь, повлияло на решение Ивана Грозного окончательно отказаться от плана предпринять большую военную экспедицию против Крыма, подкрепив действия передовых отрядов под началом Д. Адашева со товарищи наступлением главных сил русской рати.

Однако пока Иван не собирался распускать собранные полки, хотя бесцельное, пустое стояние огромного войска дорого обходилось всем: и казне, и самим ратным людям. Запущенный маховик войны остановить было не так уж и просто, тем более что и Москва, и Крым не испытывали особого желания это сделать. В степи, судя по всему, бродили татарские отряды, и, судя по тому, что хан не решился атаковать Адашева даже на Монастырском острове, немалые — во всяком случае, в разрядных книгах есть сведения о том, что в этом году крымские «царевичи» пытались совершить набег на Коломну, но были разбиты посланными от воеводы боярина И.П. Федорова со товарищи головами с выборными людьми, за что боярин и его помощники были награждены присланными от царя золотыми. Так или иначе, но в июле на берегу была объявлена тревога и полки сели в седло. По вестям, принесенным из Путивля сыном боярским Третьяком Ртищевым, Иван «отпущал» бояр и воевод и они со своими людьми «стояли на поле, прошед Тулу», «за Дедиловым, на Шивороне». Видимо, они расположились там, где сыскал для них место князь М.И. Воротынский, примерно в 120 верстах южнее Серпухова. Одновременно со служилыми татарами в Серпухов был отправлен «царь» Симеон Касаевич, «а у царя Семиона был боярин Иван Михайлович Воронцов; да в Серпухове же был царевичь Тохтамыш, у царевича был Микита Большой Иванов сын Чюлков»11. В готовность на случай, если государь сам по вестям решит выступить в поход, были приведены двор старицкого князя и новокрещеные черкесские князья Иван Амашук и Василий Сибок со своими людьми.

Однако вестей не поступило, и выход Ивана со своим двором не состоялся, ну а раз поход не задался, то не стоять же людям просто так на берегу. Потому царь и решил использовать представившийся случай для того, чтобы проверить мобилизационный механизм, дать «разминку» своим «стратилатам» и заодно проверить их исправность и боеготовность. Во всяком случае, в полях под Дедиловым И.Д. Бельский с воеводами устроил большой смотр собравшимся служилым людям, и одновременно такой же смотр был проведен и в украинных городах. Ну а пока полки стояли под Дедиловым, на всякий случай Бельский сотоварищи послали в первых числах августа «на Тихую Сосну воеводу Ивана Федцова с теми людьми, которые с ним, а велели ему стояти в Сербольском лесу (под нынешними Ливнами, на бродах через Сосну, примерно в 150 верстах к югу от Дедилова. — П.В.)», о чем и отписал Ивану 7 августа12.

Дедиловское «стояние» закончилось 23 августа, когда стало окончательно ясно, что хан так и не решился вылезти за укрепления Ферах-Кермана (так татары называли Перекоп) и сколько-нибудь крупных отрядов татар в степи нет. Держать дальше огромное войско в Поле было бессмысленно, тем более что в ноябре истекал срок заключенного перемирия с ливонцами и нужно было дать время тем же новгородским помещикам отдохнуть и пополнить запасы перед новым походом на «ливонских немцев». 23 августа «царь и великий князь велел з Дедилова воеводу князя Ивана Дмитреевича Бельсково отпустить и всех бояр и воевод отпустить, а на Дедилове велел государь оставить бояр и воевод князя Петра Ондреевича Булгакова да Петра Васильевича Морозова»13.

С роспуском главных сил русской рати на зимние квартиры раскрученное колесо войны, конечно, не остановилось. Вскоре после того, как полки разошлись, в Москву пришли вести, что Девлет-Гирей все-таки решился выйти за Перекоп. Поэтому на всякий случай в Калугу были отправлены князь М.И. Воротынский со товарищи, а на берегу развернулись пять полков. Следом за ней пришла другая неприятная новость «с Поля», что Девлет-Гирей приближается к «государевой украйне». Навстречу хану был послан князь Воротынский с тремя полками (кстати, это показывает, насколько низко оценивали тогда боеспособность татарского войска на то время в Москве)14. Однако встреча с ханом не состоялась — высланные вперед сторожи не нашли ни самой его рати, ни ее следов.

Однако слухи о ханском выходе появились не на пустом месте. Откуда они взялись, становится ясным из грамоты, что была доставлена в Москву 12 сентября от посланного еще весной к Исмаилу Е. Мальцева (к этому посланию мы еще вернемся). В послании к Ивану Мальцев сообщал, что «славу деи царь (Девлет-Гирей. — П.В.) пущает, хочет ити на твою государеву украину. А сам деи блюдетца твоих государевых людей, которые на Дону и на Днепре». Но что еще оставалось делать хану, когда его войско серьезно ослабело из-за мора, а множество коней и верблюдов погибло или было угнано русскими и их союзниками заволжскими ногаями? К тому же неудачи последних лет привели к тому, что хан стал чувствовать себя на троне очень неустойчиво — число недовольных его политикой, неспособностью не то что «насытить» мурз и рядовых татаринов, но даже просто защитить сам крымский улус от набегов Козаков и русских, резко выросло. Еще летом 1559 г., как писали Ивану с Днепра, «коли Данило (Адашев. — П.В.) с моря приходил на улусы, и тогды у них страх великой от царя и великого князя приходу, и все бегали в горы, чаяли, что государь пришол. И вперед на них страх великой от государя: с моря и с Поля многими месты приход на Крым, уберечися им нелзе. И всею землею приходили ко царю, чтобы ся с царем и великим князем помирил»15. Разочаровавшись в хане и опасаясь новых набегов, многие крымские и ногайские улусы осенью и в начале зимы подались на правую, «литовскую» сторону Днепра.

И на этом бедствия «крымского» не закончились. Черкесы племени Жане, ставшие союзниками Ивана IV, в конце лета напали на владения турецкого султана и хана на Таманском полуострове, но, как писал Девлет-Гирей султану, были им разбиты, а предводители черкесов были схвачены ханом и его людьми. Однако этот успех хана с лихвой оказался перекрыт последствиями набегов казаков с Монастырского острова на крымские улусы. В декабре 1559 г., когда неожиданно теплый ноябрь закончился, и «безпута», когда нельзя было «ехати» «ни верхом, ни в санех», прекратилась, с Днепра пришли новые вести. В Москву приехали с низовьев Днепра козацкие атаманы Гаврило Слепецкий со товарищи, что оставались там после ухода Адашева наблюдать за татарами. Атаман сообщил, что летом и осенью он и его люди неоднократно ходили на крымские и ногайские улусы, кочевавшие в степях Северного Причерноморья, «имали» у татар «улусы» их, «жен и з детьми», и на их сторону перешел ногайский Тягриберди-мурза, с которым они снова ходили на крымские улусы. «И бой им с крымцы был великий, — продолжал свой рассказ атаман, — а побили многых людей крымскых и нагайскых, убили семь мырз и поимали многие улусы». Иван пожаловал атамана и его людей, а также щедро наградил Тягриберди-мурзу и его брата, также приехавших в Москву и присягнувших служить русскому государю со своим улусом. Мурза сообщил и еще одну интересную весть — Девлет-Гирей рассорился с откочевавшими было к нему ногайскими мурзами, и к тому же в Крыму «голод великой» (еще бы — непрерывные набеги русских и украинских Козаков нанесли большой урон татарским стадам, да и заниматься татарам «наездом» земледелием в таврических степях было теперь несподручно)16.

Рассказы атаманов и Тягриберди-мурзы подтвердили сведения, что были доставлены несколькими месяцами раньше посланцами Мальцева и Адашева. Русский посол тогда писал, что в Ногайскую Орду «выбежал» из Крыма «Исмаилев человек» Карачура, который сказывал, что де Девлет-Гирей «Кангулу князя ... убил и иных князей, а Сюлеша деи не убил (о Сулеш-мурзе скажем немного ниже. — П.В.)... Да и нагаем, государь, не верит». К этому Мальцев добавлял, что хан «у турского деи, государь, на тобя всегды просит помочи, мови деи мочи нет, жить от него (Ивана. — П.В.) не мочно. И салтан деи ему отказал, мне деи самому недосуг». Потому то, завершал свою мысль посол, «никако деи ему (крымскому хану. — П.В.) никуды не бывать»17.

Кстати, Исмаил-бий к осени оживился и наконец-то перешел к активным действиям. Положение в его Орде несколько улучшилось. Конечно, последствия великого голода и разорения предыдущих лет полностью избыть было невозможно, да и врагов, готовых перебежать на сторону неприятелей бия, у Исмаила в его Орде оставалось немало. Как писал Мальцев, «нагаи, государь, все пропали, немного их с Смаилем осталось, да з детми, да и те в розни. Дети Исмаиля не слушают. А шесть братов, государь, Шихмамаевы дети на Яике, а с Смаилем не в миру... А улусы, государь, у Исмаиля мешаютца, грозят ему, хотят в Крым бежать». В этой ситуации Исмаил, полагая, что наступление — лучший вид обороны, решил попытаться счастья, начав малую войну с «крымским», заодно решив целый ряд проблем. Набеги на крымские улусы позволяли бию, с одной стороны, направить негативную энергию своих соплеменников на внешнего врага, а с другой стороны, в случае успеха и мурзы, и рядовые ногаи могли рассчитывать поправить свое материальное положение, разжившись у крымцев «животами», скотом и полоном. Еще в начале сентября 1559 г. посол бия Амангильдей передал Ивану грамоту от своего господина, в которой Исмаил сообщал, что он «ратен» с Девлет-Гиреем, а потому «девети братов головами учинив, лехким делом войною в Крым послал есми, та моя ратная посылка без урыву учнет ходить».

Серьезность своих намерений Исмаил подтвердил месяцем позже. Посол бия Темир передал Ивану слова «Смаиля князя»: «Ныне крымской и тебе, и мне недруг... Ныне на Крым лехкою войною мамай мирзина сына Якшисат мирзу отпущаю з братьею его и с племянники. А даю ему полк свой. А наперед сего отпустил есми на Крым девети братов легкою ж войною и зиме и лете беспрестани на Крым войною учну ходити». И дальше, отвечая на намек Ивана, сделанный в сентябре (тогда русский царь писал Исмаилу, что «о крымском хочю мыслити гораздо, как над ним промышляти. И что будет моя мысль как тому делу бытии, и яз тебе о том ведомо учиню»), бий писал: «Большой ход наш будет толды, коли мы меж себя срок учиним»18.

Казалось, дело сдвинулось с мертвой точки и ногаи стали постепенно втягиваться в противостояние с Крымом. В декабре в Москву пришли вести из Астрахани. Тамошний наместник И. Выродков писал царю, что Исмаил отпустил в набег на крымские улусы своего сына Тинбая-мурзу с племянниками, а вместе с ними Выродков отправил двух ногайских мурз, кошумовых детей, и астраханских людей. Набег Тинбая-мурзы оказался весьма успешен. Приехавший из Крыма служилый татарин Тавкей Ятемиев сообщил Ивану, что «приходил Тинбай-мырза, Смаилев сын с товарищи на Молочные воды и на Овечьи воды и на Конские и повоевал многие улусы, и нагаи к нему пристали многие. И Царевич колга Магмет-Кырей за ними гонял, и нагаи у царевича побили многих людей и отошли сами здорово, тысяч с сорок лошадей отогнали»19.

Завидуя успеху Тинбай-мурзы, за ними потянулись и другие ногайские аристократы вместе с донскими казаками-пищальниками, которые, почуяв запах добычи, поспешили присоединиться к идущим в набег ногаям. Ногаи и казаки, расхабрившись, в погоне за добычей ходили аж за Днепр, «под Белгород и под Очаков, и по рекам по Бугу и по Ингулом, по Болшому и по Меншому, и все улусы и Заднепрье нагайские перешли с ними и крымских повоевали». Урон, понесенный крымцами, был таков, что, когда ногаи с богатой добычей возвращались домой, «ис Перекопи на них выласка не была: сидели от них все крымцы в осаде во всю зиму»20.

Одним словом, малая война в степи не прекращалась всю осень и зиму 1559 и 1560 гг. На хана обрушились тридцать три несчастья, и, пытаясь любой ценой удержать власть и тем самым сохранить свою жизнь, он обрушился с репрессиями на ногайских мурз и их улусы. Ногаи, рассорившиеся с Исмаилом и попытавшиеся было искать лучшей доли у «крымского», надо полагать, горько пожалели теперь о своем прежнем решении, когда были беспощадно, дотла ограблены крымцами. Многие из них вернулись под крыло Исмаила, о чем тот с удовлетворением и сообщал Ивану летом 1560 г.

Но, «накормив» своих улусных людей, позволив им пограбить ногаев, Девлет-Гирей лишь частично разрешил проблему. Нужна была передышка, а дать ее мог только Иван и только он. Ведь именно он насылал на Крым казаков и ногаев, с его легкой руки в низовьях Дона и Днепра утвердились московские служилые люди, утеснявшие крымцев. И Девлет-Гирей начал искусно маневрировать. Он не только распускал слухи о том, что сам собирается прийти на Русь, но и, с одной стороны, он закрывал глаза на попытки отдельных мурз совершить набеги на «государеву украйну». Так, в ноябре 1559 г. ногайский Дивей-мурза (с ним мы еще встретимся дальше) и несколько Ширинских «князей» с тремя тысячами всадников неожиданно, «безвестно», объявились в пределах Ростовской волости, что под Тулой, на реке Непрядве. Тульский воевода Ф.И. Татев отписывал царю, что поскольку «люди к нему вскоре не собралися», то с немногими бывшими у него под рукой ратниками он побил несколько мелких татарских отрядов, взял «языков», но воспрепятствовать отходу Дивея и Ширинских мурз не сумел21.

С другой же стороны, хан демонстрировал свою готовность вступить в переговоры с Москвой. Именно так нужно расценивать, по нашему мнению, то место из послания Е. Мальцева, в котором он сообщал, что, казнив многих мурз, Девлет-Гирей не тронул Сулеш-мирзу. Ведь знатный род Сулешевых издавна считался в Крыму московскими «доброхотами»-амиятами, и посредничал в переговорах между русскими государями и крымскими ханами. Так что сигнал был более чем красноречивый! И в самом деле, после долгого молчания хан первым сделал шаг к восстановлению дипломатических контактов. В январе 1560 г. из Крыма прибыл в Москву служилый татарин Тавкей Ятемиев с грамотой от Девлет-Гирея, а в грамоте той хан писал Ивану, что де он хочет обменяться послами «и о дружбе, чтобы ся с царем и великим князем помирити».

Понятно, что эта «посылка» была воспринята в Москве должным образом. Еще бы, приезд гонца с ханской грамотой сам за себя говорил, что тактика непрерывного давления на хана дает свои плоды. Еще немного, еще чуть-чуть, и можно рассчитывать на успех — и Девлет-Гирей склонится перед московским государем! В Крым немедленно был отправлен гонец с посланием хану, в котором Иван писал, что «толко царь (Девлет-Гирей. — П.В.) оставит безлепицу, и будет чему верити, и царь и велики князь с ним помирится». И далее русский государь извещал Девлет-Гирея, чтобы он не беспокоился насчет морской «посылки» и набегов ногаев — «коли будут добрые дела, тогды те дела отстанут». И завершалось послание недвусмысленным намеком — хан должен был сам решить для себя, «кое ему прибыльнее: мирится ли, или воеватся?»22.

Это послание интересно тем, что позволяет реконструировать цели и задачи, которые ставил перед собой Иван, предпринимая в середине 50-х г. XVI в. наступление на Крым. Нельзя исключить, что на волне эйфории после казанской и астраханской побед, после того, как к власти в Ногайской Орде пришел известный своими промосковскими симпатиями Исмаил-мурза, молодой и горячий русский царь и его советники некоторое время полагали возможной организацию большой военной экспедиции совместно с ногаями непосредственно против Крыма. Цель этой экспедиции заключалась в том, чтобы усадить на крымском столе «своего» человека подобно тому, как это было сделано в Астрахани вскоре после взятии Казани. В самом деле, если гора не идет к Магомету, Магомет идет к горе, и раз уж не удалось выманить хана из Крыма и разгромить главные его силы в Поле, вынудив его тем самым подчиниться воле Москвы, то стоит попробовать напасть на него в его же собственных владениях. Однако русско-ногайский союз, несмотря на все усилия московских дипломатов и вроде бы как наличие соответствующей доброй воли у «Смаиля князя», никак не складывался. К этому добавились и проблемы в отношениях с литовцами, застарелую враждебность и недоверие которых по отношению к московитам так и не удалось преодолеть, в результате чего проект русско-литовского договора, предусматривавшего если не совместные действия, то по крайней мере благожелательный нейтралитет Литвы в случае русской экспедиции против Крыма, не получился. И, надо полагать, опыт организации первых набегов на Крым показал, что представлявшаяся на первых порах относительно простой реализация плана отправки большого войска на юг на деле будет много, много сложнее. Одно дело отправить через степь несколько сотен или даже тысяч конных воинов (а о размерах отрядов, участвовавших в зимних набегах 1560 г. на Крым, красноречиво говорит послание старшего сына бия Исмаила Мухаммед-мурзы, в котором он сообщал, что по его приказу ходил на крымцев его человек Аганай с 400 воинов23). И совсем другое дело, когда в экспедицию снаряжалась армия, насчитывавшая несколько десятков тысяч ратников, с «нарядом», огромным обозом и множеством обозной прислуги.

В результате планы Ивана изменились. К концу 1550-х гг. он пришел к выводу, что в сложившейся ситуации нужно попытаться «дожать» хана, заперев его в Крыму и продолжая истощать его силы непрерывными набегами русских служилых людей вместе с казаками, ногаями и черкесами, лишить Девлет-Гирея возможности предпринять в обозримом будущем сколько-нибудь серьезные активные действия против России. Ну а поскольку в таком случае руки у Ивана оказывались на время развязанными, то можно было сосредоточиться на решении даже не столько «ливонского», сколько «литовского» вопроса. А в том, что именно он будет определять политику Русского государства на ближайшие годы, стало совершенно ясно именно в январе 1560 г., когда в Москву прибыл литовский посланник М. Володкович. В доставленной им грамоте от Сигизмунда II Ивану IV четко и недвусмысленно говорилось, что русский государь должен отступиться от Ливонии, поскольку де «Ифлянская земля здавна от цесарства хрестьянского есть поддана предком нашим во оборону отчинному панству нашему, Великому Князству Литовскому». Ну а если Иван не прекратит воевать с ливонцами, то поскольку он, Сигизмунд, «Ифлянское земли всей оборону, яко инших панством и подданным нашим однако повинни есмо чинити», то он будет вынужден вмешаться в этот конфликт и взять под свою защиту своих подданных-ливонцев, «боронити» их «от кождого насилья и моцы»24.

Реакцию царя предугадать было нетрудно. В ответном послании, отправленном 11 июля, он с удивлением спрашивал у Сигизмунда, с каких это пор «Ливонская земля» стала частью державы великого литовского князя и короля польского. Ведь согласно всем грамотам и договорам, писал Иван, «Ливонская земля от предков наших и по се время от нашего государства ни к коему государству николи не бывала, а завсе и по се время были в нашей дани, ...и как крестным целованьем утвержена, что им (т.е. ливонцам. — П.В.) кроме нас к иным государям ни к кому не приставати никоторыми делы, никоторой хитростью». Ну а раз так, то, продолжал отвечать своему «брату» великий князь, он «по всемогущего Бога воле, начен от великого князя русского Рюрика и по се время, держим Руское государство и, яко в зерцало смотря прародителей своих поведенья, о безделье писати и творити не хотим, шел еси и стоял в своих землях, а на наши еси данные земли не наступил и лиха им не учинил»25.

После такого обмена «любезностями» стало совершенно ясно, что ни о каком «вечном мире» не приходится и мечтать, что перемирие, истекающее в 1562 г., продлено не будет, и «принуждение к миру» ливонцев, затеянное в 1558 г., вот-вот перерастет в крупномасштабный конфликт с Великим княжеством Литовским, соединенным очной унией с Польским королевством. Надо полагать, Иван очень сильно пожалел о том, что в 1559 г. пошел на временное прекращение боевых действий в Ливонии. Во всяком случае, позднее, в 1-м послании князю Курбскому царь обвинял князя и его единомышленников, прежде всего А. Адашева, в «супрословии» и «злобесных претыканиях», из-за которых не удалось быстро покорить Ливонию и поставить тем самым Сигизмунда пред свершившимся фактом26. Но что было, то было, изменить прошлое было уже невозможно, а время между тем истекало — до конца перемирия не оставалось и двух лет. По большому счету, кампания 1560 г. должна была стать решающей — если получится в этом году заставить хана пойти на мир на условиях, выдвигаемых Москвой, значит, можно было с чистым сердцем готовиться к войне с Литвой. А если нет — что будет тогда, надо полагать, в Москве старались не думать, потому что перспективы выстраивались самые что ни на есть мрачные.

Примечания

1. Посольские книги по связям России с Ногайской Ордой. С. 286; ПСРЛ. Т. XIII. С. 315.

2. Курбский А.М. История о великом князе Московском. Стб. 80; ПСРЛ. Т. XIII. С. 316, 318; РК 1475—1605. Т. II. Ч. I. С. 46—47.

3. ПСРЛ. Т. XXIX. С. 279.

4. ПСРЛ. Т. XXIX. С. 279—280. См. также: ПСРЛ. Т. XIII. С. 318—319.

5. ПСРЛ. Т. XIII. С. 319—320.

6. Баранов К.В. Записная книга Полоцкого похода 1562/1563 года // Русский дипломатарий. Вып. 10. М., 2004. С. 120—134; ПСРЛ. Т. XIII. С. 318; РК 1475—1605. Т. II. Ч. I. С. 45—46, 48.

7. Памятники дипломатических сношений Московского государства с Польско-Литовским государством. Т. II. С. 576—577; ПСРЛ. Т. XIII. С. 316.

8. Памятники дипломатических сношений Московского государства с Польско-Литовским государством. Т. II. С. 578, 581, 583, 584.

9. Курбский А.М. История о великом князе Московском. Стб. 80.

10. Холмогорская летопись // ПСРЛ. Т. 33. Л., 1977. С. 138.

11. РК 1475—1605. Т. II. Ч. I. С. 49—50; 57—58.

12. РК 1550—1636. Т. I. М., 1975. С. 86, 87; РК 1559—1605. М., 1974. С. 7—8; РК 1475—1605. Т. II. Ч. I. С. 56—57.

13. РК 1475—1605. Т. II. Ч. I. С. 58—59.

14. Там же. С. 59—60.

15. ПСРЛ. Т. XXIX. С. 284.

16. ПСРЛ. Т. XIII. С. 323.

17. Посольские книги по связям России с Ногайской Ордой. С. 294—295.

18. Там же. С. 293, 296, 297.

19. ПСРЛ. Т. XIII. С. 324; ПСРЛ. Т. XX. С. 618.

20. ПСРЛ. Т. XIII. С. 326.

21. Там же. С. 321.

22. Там же. С. 324.

23. Посольские книги по связям России с Ногайской Ордой. С. 315.

24. Памятники дипломатических сношений Московского государства с Польско-Литовским государством. Т. II. С. 603, 605.

25. Там же. С. 610—611.

26. Послания Ивана Грозного. СПб., 2005. С. 49.

 
 
Яндекс.Метрика © 2019 «Крымовед — путеводитель по Крыму». Главная О проекте Карта сайта Обратная связь