Столица: Симферополь
Крупнейшие города: Севастополь, Симферополь, Керчь, Евпатория, Ялта
Территория: 26,2 тыс. км2
Население: 1 977 000 (2005)
Крымовед
Путеводитель по Крыму
Новости
История Крыма
Въезд и транспорт
Курортные регионы
Пляжи Крыма
Аквапарки
Достопримечательности
Крым среди чудес Украины
Крымская кухня
Виноделие Крыма
Крым запечатлённый...
Вебкамеры и панорамы Карты и схемы Библиотека Магазин Ссылки Статьи Гостевая книга
Группа ВКонтакте:

Интересные факты о Крыме:

В Крыму находится самая длинная в мире троллейбусная линия протяженностью 95 километров. Маршрут связывает столицу Автономной Республики Крым, Симферополь, с неофициальной курортной столицей — Ялтой.

Главная страница » Библиотека » В.Д. Смирнов. «Крымское ханство в XVIII веке»

Глава III

Возвращение крымских эмигрантов с воцарением Каплан-Гирея I. — Каплан-Гирей на совете сановников Порты. — Донесения Неплюева своему правительству. — Татарские вспомогательные войска в персидской кампании турок. — Русское вторжение в Крым. — Размышления по этому поводу одного татарского шейха. — Повествования татарских и турецких историков о нашествии русских. — Удачные набеги Фэтх-Гирей-хана II. — Вторичное вторжение русских в Крым и произведенные ими там опустошения. — Кяхья верховного визиря Осман-ага в роли дипломата. — Вторичное ханствование Менгли-Гирея II и его политические соображения.

При новом хане Каплан-Гирее I (1143—1149; 1730—1736) главные должности в Крыму опять заняты были теми самыми людьми, которые были в опале при Менгли-Гирее: Аадиль-Гирей стал калгой, родственник мятежного Абду-с-Самада, Фэт-ху-л-Ла-эфенди, — кады-эскером, Кемаль-ага — первым визирем. Между тем старинные слуги Гераев, Хаджи-Мердан-Али-ага и Абу-с-Сууд-эфенди, снова подверглись гонению со стороны воцарившегося в третий раз Каплан-Гирея. Абу-с-Сууд так и умер в опале.

В «Краткой истории» еще решительнее говорится о том, как с воцарением Каплан-Гирея снова собрались в Крыму и были приняты с почетом лица, находившиеся дотоле — кто в бегах, кто в ссылке, как, например, жившие у калмыков Джан-Тимур-бек и Кемаль-ага, Мухаммед-ага, бежавший в Польшу Эр-мурза и другие, которые теперь позанимали видные должностные места в ханстве. Это обстоятельство дает ключ к разгадке неожиданной смены Менгли-Гирея. Прогнанные им мятежники, очевидно, не дремали: они воспользовались замешательством в самой Порте, возникшим вследствие бунта янычар и отречения султана Ахмеда III, чтобы свергнуть ненавистного им хана, чего и достигли с помощью янычар, среди которых у них, без сомнения, были их приятели; вспомним, как главный бунтарь Джан-Тимур спасся от преследования благодаря защите янычарского отряда, несшего гарнизонную службу в Азове. Сам же по себе Каплан-Гирей своей личностью не мог представлять никакого интереса для возмутившихся янычар, с которыми у него ничего не было общего: напротив, когда высокопоставленные «благожелатели государства», уже по воцарении султана Махмуда I, начали тайно собираться и обдумывать меры к окончательному подавлению все еще продолжавшегося брожения, то в числе этих «благожелателей» находился и Каплан-Гирей.

Одновременно с этим внутренним вопросом государственные сановники Порты обсуждали также и вопросы внешней политики, а именно дела персидские, подавшие повод к внутреннему перевороту. На заседании, происходившем у верховного визиря 13 джемазиу-ль-эввеля 1143 года (24 ноября 1730), Каплан-Гирей-хан произнес очень дельную речь, в которой убедительно доказывал, что в таком сложном вопросе, как отношения с Персией, следует проявить осторожность. Когда прочитаны были бумаги, полученные от багдадского губернатора Ахмед-паши, и только что пришедшая от персидского посланника Риза-Кулы-хана нота, хан сказал: «Что же — будет ли заключен мир на основании переговоров, бывших при Ибрагим-паше (прежнем великом визире), или же будет объявлена война? Но ведь надо иметь в виду союз московов с персами: война против одних необходимо вызовет войну с другими; надо быть готовым иметь дело с обеими сторонами! И что же — будет ли в одну сторону назначен верховный визирь, а в другую сераскер? Такое серьезное дело трудно решить в одно заседание. Пусть присутствующие здесь аяны и сановники обдумают, что дурного и что хорошего в мире и в войне, а мы (то есть он сам) прочтем договоры Высокой Державы с московами и другими гяурами, а потом уже и посоветуемся и потолкуем, как лучше поступить!» На другой день рано поутру члены совета собрались опять и решили начинать войну с Персией, так как, по их заключению, эта война не представляла явных поводов к нарушению мира ни с московами, ни с другими гяурами. Но любопытно то, что это заседание совета вместе с такой чисто политической целью соединяло еще и другую — послужить ловушкой для главных вожаков мятежа, которые теперь в качестве важных сановников тоже присутствовали. Заранее подготовленная резня не состоялась тут же в совете только по нерешительному и как будто двусмысленному поведению крымского хана; впрочем, кровавая расправа осуществилась немного позже.

Ввиду такого осторожного до мнительности поведения хана, сообщенный русскому правительству Неплюевым1 слух о том, что хан будто бы вооружал Порту против России, очевидно, был неверен. Неверно и то, что Неплюев писал о тогдашнем отношении Порты к крымскому хану — что будто, если бы только хан позволил себе хоть малую дерзость против России, то он был бы «не только сменен, но и смертью казнен». Или муфти и сановники, говорившие это Неплюеву, бессовестно ему лгали, пользуясь незнанием со стороны нашего дипломата правовых отношений крымского хана и Порты, или же Неплюев сам приукрасил услышанное от турецких сановников собственными догадками, не предполагая в них ничего страшного и невозможного.

Из донесений Неплюева, как они передаются в истории Соловьева2, не видно также, чтобы ему было хоть что-нибудь известно о положении внутренних дел в Крыму. Если у Менгли-Гирей-хана II при отсылке войск в Персию был расчет удалить таким образом беспокойных людей из страны, то Каплан-Гирей-хан не имел нужды в такой диверсии. Поэтому если подкупленные Неплюевым турецкие чиновники и дали ему знать, что к хану отправлены указы не подавать ни малейшего повода к ссоре с Россией, дружба которой была очень нужна Порте, то, с другой стороны, по свидетельству турецких историков, Порта, напротив того, прямо давала хану формальные предписания отправлять своих воинов на подмогу османской армии против персов.

Хан сначала послал свое войско под начальством царевичей, а сам отправился к Бендерам и Хотину для содействия возведению в польские короли Станислава Лещинского3. Царевичи встретили сопротивление со стороны русских отрядов при прохождении путей, лежавших на русских территориях, но преодолели это сопротивление при помощи чеченского бека Ай-Тимура. Затем в 1147 году (1734—1735) хан, несмотря на старость лет, решился отправиться самолично в поход во главе 80-тысячного войска, вверив охрану Крыма калге Аадиль-Гирею и Кемаль-аге. По пути он раздавал мелким черкесским владетелям от имени султана награды — знамена, барабаны, шубы и деньги. Когда до сведения хана дошло, что Кёпрюлю-заде Абду-л-Ла-паша потерпел поражение в битве с Тагмасп-Кулы-ханом4, то хан не воротился назад, а по своей чингизидской храбрости, говорит крымский историк, через Дербент поспешил вперед. Но как раз в эту пору, в конце 1735 года, русские предприняли нашествие на Крым, рассчитывая на то, что его некому теперь защищать, так как и хан, и большая часть народа, способного носить оружие, были в отлучке. Правда, по другим данным, зимняя пора и недостаток провианта затруднили движение ханского отряда, так что хан, дойдя до Кабарды, там и остановился, а весною уже повернул домой в Крым. Персидская война в это время пришла к концу, а русские обнаруживали все большую и большую против турок или, вернее, против татар враждебность, так что султан послал хану приказ немедленно явиться в Порту для обсуждения усложнившихся обстоятельств. Стало быть, и в этом случае Каплан-Гирей был прав, когда на совете Порты предусматривал возможность вмешательства России в войну Порты с Персией. Но насколько он был сообразительный политик, настолько оказался несостоятельным как военачальник: ему пришлось быть свидетелем небывалого в истории Крыма явления — погрома и опустошения, произведенного русскими в самых центральных местностях ханства, вторгшимися туда под начальством Миниха5.

Составитель «Краткой истории», не входя ни в какую оценку случившегося факта, передает некоторые подробности, которые рассказаны у него довольно правдиво и согласно с нашими русскими источниками. Сейид-Мухаммед-Риза же приписывает все несчастье развившейся среди крымских вельмож гордости и соперничеству, а в войске — слабости и малодушию, вследствие чего не стало, говорит он, у них порядка и сообразительности. В доказательство этого он приводит целиком записку одного из крымских шейхов и важных лиц, близко знавшего все обстоятельства.

Как и следовало ожидать от благочестивого автора этой записки, общую причину бедствия своего отечества он полагает в том, что крымцы забыли Бога, изменили Его заповедям, прилепившись к благам сего тленного мира, за что и понесли должное возмездие. «Чему же, — восклицает он, — как не попущению Божию, приписать то, что сегодня великие султаны и почтенные визири предпримут что-нибудь умное и резонное, а завтра сделают опять как раз наоборот; что ни один человек не желал быть побежденным и пораженным, а между тем все обстоятельства делали неминуемым поражение?!» Такова была причина внутренняя, сокровенная — себэби маанависи — события. Причин же видимых, внешних — себэби сурийиси, — говорит он, и не счесть и приводит только некоторые, расположив их в семи пунктах. Вот эти пункты. 1) Во время возвращения из Дербента крымцы слишком много времени провели в степи и не позаботились о приведении в надлежащий вид рва; а когда хватились, то было уже поздно: неприятель подошел. 2) Они отвергли помощь капудан-паши, шедшего было на помощь к Гёзлёве, а потом стали просить, да уж он не согласился. 3) При встрече в Ялын-гыз-Агаче с неприятелем часть из них в страхе разбежалась, остальную можно было бы разбить и лишить смелости идти в Крым, да хан не дал пушек, когда их у него просили. 4) При встрече с неприятелем в Канлычаке войска, прекрасно выстроившись в боевой порядок, страстно желали сразиться, да их не пускали; а когда несколько бестолковых татар пустились, то гяуры выставили белые знамена; случилось, что около ханского экипажа упала бомба, — хан повернул назад, и все войско тоже невольно дало тыл. 5) Говорили, что канлыкчакские колодцы закопают и неприятель останется без воды, а скот его без корма; а он выкопал чистые колодцы, вошел в крепость, сделал там хлебопекарные печи; держал в своей власти окрестных татар и воспрепятствовал буджакскому войску оказать помощь. 6) Войско исламское не стеснило лагеря русских. Гяуры, пройдясь около крепости, беспрепятственно разузнали о состоянии рва, а потом, высмотрев пустое во рву место, вошли внутрь его. Мусульманские войска говорили только: «Постоим там, куда не хватают пушки; постережем крепость», — и на это не было дано согласия. В тот день остановились в местечке Четэрлике: а бывшие в крепости гарнизонные сдались на капитуляцию, и крепости у нас не стало. 7) Говорили: «Закопаем колодцы, асами, не слезая с коней, будем стоять близ стана неприятеля. Бог даст, трех дней не пройдет, как неприятель от жажды ослабнет и не найдет спасения». А между тем колодцы не были закрыты; а сами каждую ночь находились в четырех-пяти часах расстояния от русского лагеря. Ежедневно поутру один раз подойдут к лагерю, погарцуют, но при первом же пушечном выстреле рассеются и уж не остановятся ближе, как отойдя на четыре-пять часов расстояния; а враг, узнав наше положение, без всякого страха и опасения поступал, как ему хотелось. Если бы не было капудан-паши, то не осталось бы ни города Кара-Су, ни Кафы. А как русские пришли в Ак-Мечеть, то всеми овладело отчаяние. Эмиры разделились на две части: одни вошли в союз с ногайскими мурзами; другие пустились бежать во владения оттоманские.

При такой трусости и малодушии крымцев и при отсутствии в них единодушия, говорит Сейид-Мухаммед-Риза, неприятель мог быть задержан в своих опустошительных действиях одним лишь мечом Божиим вроде чумы и холеры, которая страшно свирепствовала в его лагере и породила там панику, так что он должен был вернуться восвояси.

Что же делал хан после этого погрома, беспрепятственно произведенного русскими в его владениях? Что ему оставалось после этого делать, как не отправляться снова в ссылку, из которой он так неожиданно на старости лет выступил на сцену в качестве политического деятеля? Сейид-Мухаммед-Риза так замысловато выразился об отставке Каплан-Гирея: «Когда носимое в утробе блудной матери батардов... гнуснонравное детище мятежа и волнения родилось во время тяжкой беременности управления Каплан-Гирей-хана, то это было приписано его плохому повивальному искусству, и он был в ребиу-ль-ахыре 1149 года (август 1736) отставлен, а назначен калга Фэтх-Гирей-султан». Каплан-Гирей был сослан сначала по болезни на остров Хиос; потом, по представлению и просьбе нового хана, был переведен в Галлиполи, затем опять отправлен на вышеупомянутый остров. После просил он разрешения поселиться в Брусе или в своем чифтлике, но, не дождавшись разрешения, умер в шабане 1151 года (ноябрь 1738) и схоронен, согласно его завещанию, в местечке Чешме, лежащем напротив Хиоса.

Если крымский историк так неодобрительно отзывается о поведении своих соотечественников во время нашествия русских, то историк турецкий, напротив, всю беду приписывает исключительно личным качествам хана Каплан-Гирея. 20 мая 1736 года Миних донес своему правительству, что он уже в Крыму и что хан «с огромным войском» отброшен: турецкий же историк называет татарское войско «каплей в море» в сравнении с русским; говорит, что у татар не было и оружия-то другого, кроме стрел да сабель. Приписываемая у него татарам бдительность, с которой они денно и нощно окружали неприятельский лагерь, хватая выходивших из него, подтверждается и русскими известиями, вопреки обвинению их в совершенной бездеятельности, которое мы видели в записке крымского шейха. Любопытно поэтому знать, как турецкий историк смотрит на событие, составляющее эпоху в истории Крымского ханства. «Летописи османского дома, — говорит Субхи, — изукрашены известиями о том, как обыкновенно были побиваемы и истребляемы презренные враги всякий раз, когда они дерзали простирать свои стопы, со злостной целью и пакостным намерением, к Крымскому полуострову, искони служащему предметом жадных взоров христианских наций. Случившееся же в этом благословенном году происшествие есть никогда не слыханная и не виданная вещь: это всем и каждому известно. В эту пору бывший ханом в Крыму Каплан-Гирей-хан не в состоянии был жить в ладах с населением страны той: показывал ко всем презрение и чрез это отвратил от себя султанов и мурз и озлобил их. Во время битв и сражений он, против их правил, с грубой бесцеремонностью оскорблял всех и каждого противным обычаю холодным обращением. Вследствие этого большинство их вышло из повиновения и послушания, и всякий из них стал склонен к высокомерию и бунту. Порядок и устройство упомянутого владения находились в состоянии разрезанных ножницами оппозиции и смуты. Когда появилось погибельное войско (неприятельское), то все аяны и вельможи растерялись мыслями, и между ними не было единства и согласия. Кроме того, хан, будучи стар и страдая параличом, не мог ездить верхом, а с этим сопряжено было дурное его распоряжение, вследствие чего пола государства и народа была выпачкана грязью вражеского пребывания. После того ясно было, что уже нечего надеяться и предполагать каких-либо со стороны хана услуг, полезных вере и державе; очевидно было, что в таком случае отставка его была благодетельной и полезной как для Высокой Порты, так и для него самого. Он и был отрешен и смещен с ханского трона с предоставлением ему права жить, где он пожелает. Затем сочтен достойным ханского трона Фэтх-Гирей-султан, бывший калгою и уже доказавший свое следование по хорошему пути в распоряжении властью и государством». Поэтому ему посланы были султанская грамота и регалии; а для личных переговоров с ним насчет дел кампании и укрепления границ он приглашен был в действующую армию в Исакчи. Там его торжественно встретили, короновали и угощали в течение пятнадцати дней. Там же он имел совещание с Хотинском комендантом Колчак-пашою и молдавским воеводой Лигуром насчет пограничных укреплений.

Автор «Краткой истории» говорит, что когда русские стали умирать, что невозможно было успевать хоронить их трупы, и они на девяностый день своего вторжения в Крым опять вышли из него, то хан стоял на месте за Перекопом в Ялын-гыз-Агаче; о храбрости же калги Фэтх-Гирея дошел слух до падишаха, и к 1149 году капыджи-баши привез ему на корабле диплом на ханство. А Сейид-Мухаммед-Риза проще объясняет дело. «В бытность свою в Стамбуле, — говорит он, — Фэтх-Гирей завел связи и дружбу с государственными сановниками и, обладая уже степенью калги, подготавливал себе получение и ханского достоинства: когда сделалась необходима отставка Каплан-Гирея, то ключом благости Господа человеков отперлась дверь желаний Фэтх-Гирея». По словам Ризы выходит, что к возвышению Фэтх-Гирея столько же способствовали личные доблести, сколько связи и протекции влиятельных лиц Порты. Правда, что при тогдашней продажности турецкой администрации никакие заслуги не обеспечивали никаких прав на должную оценку их правительством без подкупа тех, в чьих руках находилась эта оценка; тем не менее в деятельности Фэтх-Гирея многое говорит в его пользу. Во время персидской войны он не раз спасал османские войска от преследования и избиения их персами. Он выказал себя совершеннейшим джентльменом, находясь в осаде в крепости Гяндже. Когда пришел парламентер с предложением о сдаче крепости и выдаче беглого персидского эмира Казым-хана, то Али-паша, османский сераскер, готов был уже согласиться; но Фэтх-Гирей тогда сказал: «Казым-хан пришел к нам, а мы его выдадим, чтобы спасти себя! Уж лучше с честью умереть, чем жить бесчестно: если уж выходить, так выходить с честью!» Недаром же потом его пригласили в действующую армию по назначении уже ханом и чествовали в течение целых шести недель, осыпая подарками и его самого, и его свиту, состоявшую более чем из сорока человек крымских эмиров. Там на военном совете мнение Фэтх-Гирея, как человека опытного в военном деле, было принято к сведению и исполнению военачальниками, хотя это мнение было им не совсем по вкусу: хан настаивал на том, чтобы армия не возвращалась в столицу, а оставалась зимовать на Дунае, потому что, говорил он, необходимо отомстить врагам, причинившим им столько горя. И в самом деле: в ту же зиму Фэтх-Гирей с огромным татарским войском перешел за Днепр и произвел ужасное опустошение на Украине. Крымский историк говорит, что «добыча, награбленная в этот набег, была так велика, что ни языком пересказать, ни пером описать нельзя». А историк Субхи сотнями тысяч считает забранных тогда татарами русских пленников. В то же время нур-эд-дин Махмуд-Гирей и кубанский сераскер Селим-Гирей-султан, сын раньше упоминавшегося мятежного Бахты-Гирея, производили опустошение по берегам реки Дона. Странно только, что про этот опустошительный набег татар, получивший даже среди них особое обозначение Беш-баш — Пятиглавого, — едва упоминается, и то вскользь, русскими источниками. «Татары иногда прорывались через линию, и хотя им не позволяли больших разбоев, но естественно рождался у некоторых вопрос: к чему же служил поход фельдмаршала Миниха в Крым?..» — говорит про описываемую пору Соловьев. В показаниях турецких и крымских авторов есть, без сомнения, преувеличения; но и наши тогдашние военачальники, должно думать, о многом умалчивали в своих донесениях, благоразумно предпочитая повторять заветное: «все обстоит благополучно».

Но не надолго ожили, по выражению «Краткой истории», упавшие духом от нищеты и крайности крымцы после таких деяний «победоименного* и мужественного хана, который... «возвратившись в Крым и остановившись в Кара-Су, своей милостивой рукою ущедрил бедняков-крымцев, так что, благодаря этому победоносному походу, все исламское войско, крымское и ногайское, одинаково обогатилось». В следующем же 1150 году (1737), говорит Сейид-Мухаммед-Риза, «проклятые московы опять подобно злым духам вошли в чистое тело Крыма и вдругоряд дерзнули предать разрушению и опустошению город Кара-Су. Хотя по мере возможности и старались оказать им сопротивление, но ни хан, ни жители не в силах были устоять против многочисленности огненного крещения проклятников; все от мала до велика повергнуты были в смущение и потеряли голову. В эти-то дни, в силу изречения "Цари вдохновляются свыше", по высочайшему государеву разуму и по великой падишаховой милости миродержавная воля относительно того, чтобы Крымское ханство было поручено прежде правившему татарскими владениями и потом водворенному на острове Родосе Менгли-Гирею, совпала с определением Всевышнего Господа».

Вторично русские вторглись в Крым под начальством Леси6. По Сейид-Мухаммед-Ризе, «сераскер османского войска, наблюдавший за Арабатом, и хан, стоявший с татарским войском за Перекопом, услышали о движении неприятеля, когда он достиг уже местечка Бин-Дэирмен по пути к Кара-Су. Ночь они провели близ неприятеля. К утру извещен был и паша. Затем, когда стали жечь Кара-Су, подоспел сераскер-паша и издали, из местечка Ак-Ор, начал стрелять из больших орудий. Тогда неприятели, говоря: "Турки пришли!" — не могли совсем выжечь город и бросили. Калмыкам попалось великое множество Мухаммедова народа в плен. При возвращении их подоспел калга Арслан-Гирей, вступил с ними в бой и спас пленных мусульман из рук гяуров. Затем мерзкий табор воротился, прошел через Джунгар и пошел в свою адскую сторону. В то же время проклятые немцы7 завоевали из османских провинций крепости Ниш и Валахию, а московские гяуры — крепость Очаков. Неверные окружили мусульман со всех сторон, и сановники пожелали мира. Визирь Силяхдар-Мухаммед-паша8 был отрешен, и назначен Мухсин-Оглу-Абду-л-Ла-паша9; Фэтх-Гирей в том же 1150 году (1737) получил отставку». Кампания Леси, совершившаяся с мая по июль месяц включительно, происходила и по русским известиям так же точно, как она описана крымским историком, за исключением того, что в них не упоминается о каких-либо успешных действиях калги Арслан-Гирея со стороны татар, а только сообщается, что «за 29 верст от Карасу-Базара Леси встретил татарское войско под предводительством самого хана, разбил и гнал его 15 верст до самых гор, которые скрыли бегущих», и что потом «неприятельские нападения не причиняли большого урона».

Турецкий же летописец Субхи сохранил лишь известие о набеге Фэтх-Гирея на русские окраины и производившихся им в течение пятидесяти дней там опустошениях, причем захваченных им пленников считает сотнями тысяч. Подробно описывает он также и взятие русскими Очакова; про вторжение же русских в Крым не говорит ни слова, а прямо потом вкратце упоминает о вторичном назначении ханом Менгли-Гирея, не приводя никаких мотивов такой внезапной смены крымского правителя. Может быть, эти вторжения от частого их повторения утратили в глазах турецких бытописателей свою необычайность так, что они не считали их заслуживающими особенного внимания. Уже потом, рассказывая о нашествии русских на Крым при следующем хане Менгли-Гирее в 1151 году (1738), Субхи начинает свое повествование такими словами: «Когда стало очевидно и несомненно наглое намерение московских гяуров проникнуть на Крымский полуостров подобно прошлому году через проход Оба, теперешний хан Менгли-Гирей собрал сильное татарское войско и лично двинул его к вышеозначенному месту».

Любопытно, что и Гаммер также ни единым словом не обмолвился насчет похода русских в Крым при Фэтх-Гирее, удовольствовавшись заметкой, что потеря Очакова (который взят русскими 2 июля 1737 года) стоила кяхья-бею Осман-аге головы, а верховному визирю и крымскому хану их мест. Каким образом, спрашивается, хан мог быть ответственен даже пред самым бессовестным судом за потерю турецкими военачальниками Очакова, когда в это время он должен был иметь дело с неприятелем, вторгшимся в самые недра его собственных владений? Мало того: у самого Субхи, на которого ссылается и Гаммер, превосходно изображен весь ход дипломатической и военной кампании, стоившей туркам Очакова. Главный виновник бедствия был Осман-ага, которому поделом и отрубили голову. Этот чудак в переговорах с австрийским послом, хлопотавшим, в качестве посредника, о мире между Портой и Россией, наболтал ужасного вздора вроде того, что, мол, «мы слабые создания и никоим образом не рассчитываем на многочисленность своих войск и на наши силы, а возлагаем все свое упование на помощь и милосердие Господа Бога». Думал ли кяхья-бей Осман такими наивными речами растрогать европейского дипломата? Как бы то ни было, крымского хана сместили вовсе не за Очаков, а за то, что он не сумел защитить своих владений от вторжения русских, а еще слыл за очень храброго и опытного вояку. Водворенный в деревне Чакыллы в Визском округе, он более уже не вступал на политическую арену, а так и умер в отставке в 1159 году (1746).

Причину такого быстрого удаления Фэтх-Гирея надо искать в том, что Порта, находясь в довольно трудных обстоятельствах, нуждалась в содействии умного человека, каким слыл и точно был Менгли-Гирей, а потому и придрались к первому случаю, чтобы снова посадить его на ханство.

Менгли-Гирей-хан II (1150—1152; 1737—1740), вторично получив власть, тотчас же показал себя деятельным человеком. Отправив на корабле калгу Селямэт-Гирея в Крым, а нур-эд-дина Салих-Гирея в Буджак к Генджэ-Али-паше, сам он некоторое время оставался в османском лагере, а потом отправился в набег на русские пределы. Калга же должен был идти туда с татарским войском из Крыма. Но последний не пошел дальше Йилки-Сую (Кобыльих Вод): случилась страшная буря с ливнем, и погибло множество лошадей и народа. Хан же в пятнадцать дней добрался до укрепления Юрум на берегу реки Бузука, где и остановился, совершая набеги по окрестностям. В той же стороне зимовал Леси. Вслед за мусульманским войском бросилось две-три тысячи гяуров-солдат; много лошадей пало; но как бы то ни было, а в Крым вошли. А за Перекопом зимовал Мухаммед-мурза едисанский с двумя тысячами войска; он поспешно перешел через Днепр переправой, именуемой Уч-Кат, и татары показали тут свое крымское искусство; в эту кампанию заболел и вскоре по прибытии в Бахчисарай умер нур-эд-дин Салих-Гирей.

Так, довольно неопределенно, описывает автор «Краткой истории» какие-то татарские экскурсии в русские пределы — вероятно, один из тех грабительских набегов, которые производились татарами почти беспрерывно, лишь только их заманивала к этому безнаказанность. Вслед за тем рассказывается о третьем походе русских в Крым под начальством Леси в том же 1150—1151 году (1738), уже совершенно согласно со сведениями наших историков и турецких. Есть, впрочем, несколько подробностей, показывающих, что поход этот был не особенно блестящ: взяв и взорвав Перекоп, Леси не пошел дальше, а повернул в свою сторону; татары же и турки пошли за ним вдогонку. Расположившись лагерем в Ялынгыз-Агаче, русский главнокомандующий решил провести атаку на татар; произошла схватка в открытом поле, и русский отряд будто бы, не выдержав натиска татар, обратился в бегство, потеряв много убитыми и несколько пушек, причем на стороне татар пали из Ширинских мурз Абу-Саид-мурза, Эльхадж-Али-паша-заде Селямэт-ага и Науман-Гирей-султан. По всему вероятию, тут описывается одна из удачных для крымцев схваток, о которых упоминается и в мемуарах австрийского капитана Парадиса, бывшего очевидцем того, как 13 августа русские потеряли 1200 человек и более 2000 скота и лошадей: «Татары порубили и угнали их в двухстах шагах от фрунта».

Что Менгли-Гирей-хан пользовался значительным авторитетом в глазах оттоманского правительства, явствует из того, что когда завязались переговоры о мире, то реису-ль-кюттаб10 Мустафа-эфенди и мектюби11 верховного вези-ря Рагыб-Мухаммед-эфенди 27 шевваля 1151 года (7 февраля 1739) были командированы к нему для выслушивания его мнения. Речь Менгли-Гирея, которую он держал перед явившимися к нему турецкими чиновниками, очень большая и содержит в себе весьма любопытные политические соображения. Согласно Субхи, прежде всего он выразил удовольствие, что переговоры ведутся секретно и с должной осторожностью. Потом он указал на бывавшие случаи, что Высокая Порта, потерпев от неприятелей поражение, соглашалась на мир, а следовательно, теперь, когда приходится ей иметь дело с двумя врагами разом и ей несколько посчастливилось, без всякого сомнения, следует, безусловно, предпочесть «победоносный мир неизвестной по своим результатам войне», благо немцы (то есть австрийцы) сами теперь желают мира, чего уж давно, говорит, не бывало. Что же касается московцев, то если они согласятся на срытие Азова, то тогда нечего и раздумывать: прекрасно. Если же взамен этого предъявят соответственные претензии или совсем станут упорствовать, то, судя по обстоятельствам времени и глядя на отчаянное положение крымцев, кажется, нельзя останавливаться и в принятии этого пункта, потому что нет особенной пользы нам владеть Азовом: все равно гяурам легче брать его, так как он ближе к ним, а мы по дальности расстояния не можем подавать ему вовремя помощь, и уж сколько раз они овладевали им! Не может он также служить и помехой гяурам, если они захотят выйти в Черное море: это уже доказано опытом раньше, когда Азов был еще в османской власти. Гораздо лучше, если потребные на эту крепость суммы будут обращены на укрепление Тамани, Ачуева и Ени-Кале: это будет понадежнее. Вот опасно для Черного моря и Крыма, когда бы в руках неприятеля остались Очаков и Кыл-Бурун; а об Азове не стоит и толковать много: в вопросе о мире он не может служить помехой. Татары вот, правда, искони питают отвращение к миру и вечно жаждут войны, особенно в последние годы, когда они пришли в крайность и отчаянное положение. «Перед отъездом в Порту, — говорит хан, — я собрал к себе аянов и старейших из жителей и спрашиваю их насчет мира и войны; а они отвечали, что если мир и будет заключен, то им, глядя по времени и обстоятельствам, от этого большой благодати не будет. А когда я им по поводу Азова поставил на вид, что когда находился он и в их руках, то к чему они чрез это были способны, так и они, наконец, тоже согласились с тем, что мир, пожалуй, лучше». В заключение хан посоветовал чиновникам внимательнее рассмотреть и обдумать могущие понадобиться акты о разграничении — худуд-намэлэр — да географические карты, с тем чтобы потом, коли угодно будет верховному визирю, тоже бы показали ему их и он бы посмотрел их на конференции.

В этих словах Менгли-Гирея действительно много было правды и некоторой политической прозорливости. Ясно было, что дни Крыма сочтены и попадание его под власть России стало вопросом весьма недалекого будущего. Устами опытного и понимавшего ход событий хана засвидетельствовано бедственное экономическое положение татар и вследствие того упадок духа их, а также указаны и те стратегические пункты, с которыми тесно связана была судьба полуострова. При этих условиях, созданных вековыми отношениями ханства к Оттоманской Порте, ничто уже не могло отвратить грозившей ему участи падения; отдельные способные личности, к каким, без сомнения, принадлежал Менгли-Гирей-хан II, не в состоянии были воссоздать того, что временем и историей обречено было на разрушение.

После того Менгли-Гирей-хан входил еще в некоторые распоряжения Порты, касавшиеся Крыма; но вскоре он умер. Смерть его совпала, по словам автора «Краткой истории», с походом тридцатитысячного русского отряда из Азова на Кубань, сухим путем и морем. Взяв крепость Ачу, русские начали бомбардировать Ата-Шаги. Крепость уже стала разрушаться; но в одну ночь поднялась страшная буря, и больше тысячи неприятельских лодок было разбито; морским прибоем затопило рвы, причем много неверных потонуло. Бросив свое имущество, они удалились. Когда пришло известие об этом, хан находился в древнем Кара-Гёз. Во время своего пребывания там он захворал и прибыл в Кара-Су. Пролежав там несколько дней, он вернулся в Бахчисарай и тут 29 рамазана 1152 года (30 декабря 1739) отправился на тот свет.

Примечания

*. Имя Фэтх с арабского языка значит «победа».

1. Иван Иванович Неплюев (1693—1773) — дипломат, русский резидент в Стамбуле в 1721—1734 годах, адмирал.

2. Сергей Михайлович Соловьев (1820—1879) — русский историк, профессор Московского университета (с 1848), ректор Московского университета (1871—1877), академик Императорской Санкт-Петербургской академии наук.

3. Станислав I Лещинский (1677—1766) — король Польский и великий князь Литовский в 1704—1709 и в 1733—1734 годах. В данном случае речь идет о втором его избрании польским королем.

4. Надир-шах Афшар, известен также как Надир-кули хан и Тахмасп-кули хан (1688—1747) — шах Ирана в 1736—1747 годах, основатель династии Афшаридов. Создал мощную империю, включившую в свой состав Афганистан, Среднюю Азию, часть Индии, Закавказье, Восточный Ирак.

5. Христофор Антонович Миних, Бурхард Кристоф фон Мюнних (1683—1767) — сподвижник Петра I, Генерал-фельдмаршал (1732), подполковник Преображенского лейб-гвардии полка (1739), граф (1728); инженер, строитель Ладожского канала. После переезда в 1727 году двора императора Петр II в Москву — «правитель» Санкт-Петербурга, в 1728—1734 годах — генерал-губернатор Ингерманландии, Карелии и Финляндии. Сыграл решающую роль в свержении Бирона, регента при малолетнем императоре Иоанне Антоновиче. Во время Русско-турецкой войны 1735—1739 годов командовал русскими войсками в Крыму и Бессарабии.

6. Петр Петрович Ласси (Леси), урожденный Пирс Эдмонд де Лэйси (1678—1751) — русский полководец, Генерал-фельдмаршал (1736), граф. По происхождению ирландец. Поступил на русскую службу в 1700 году. Отличился в сражениях Северной войны, тяжело был ранен во время Полтавского сражения. Успешно руководил войсками во время Азовского (1736) и Крымского (1738—1739) походов. Был главнокомандующим русскими войсками во время войны со Швецией (1741—1743).

7. Союзником России в этой войне была Австрия.

8. Силяхдар Сейид Мехмед-паша — великий визирь с января 1736 по август 1737 года.

9. Мухсинзаде Абдулла-паша — великий визирь с августа по декабрь 1737 года.

10. Реис-уль-кюттаб, реис-эфенди — в Османской империи чиновник, занимавший пост, соответствовавший посту министра иностранных дел.

11. Мектюби — секретарь.

 
 
Яндекс.Метрика © 2019 «Крымовед — путеводитель по Крыму». Главная О проекте Карта сайта Обратная связь