Столица: Симферополь
Крупнейшие города: Севастополь, Симферополь, Керчь, Евпатория, Ялта
Территория: 26,2 тыс. км2
Население: 1 977 000 (2005)
Крымовед
Путеводитель по Крыму
Новости
История Крыма
Въезд и транспорт
Курортные регионы
Пляжи Крыма
Аквапарки
Достопримечательности
Крым среди чудес Украины
Крымская кухня
Виноделие Крыма
Крым запечатлённый...
Вебкамеры и панорамы Карты и схемы Библиотека Магазин Ссылки Статьи Гостевая книга
Группа ВКонтакте:

Интересные факты о Крыме:

Аю-Даг — это «неудавшийся вулкан». Магма не смогла пробиться к поверхности и застыла под слоем осадочных пород, образовав купол.

Главная страница » Библиотека » В.Д. Смирнов. «Крымское ханство в XVIII веке»

Глава V

Образ действий Крым-Гирей-Хана I во внешней политике. — Русские при дворе его. — Донесения хана в Порту о русско-польских делах. — Турецкая мемория о положении дел в Польше. — Популярность Крым-Гирей-хана. — Разноречивые известия о причине свержения его. — Анекдот о шапочнике и о Крым-Гирей-хане в связи с отставкой последнего. — Смешение личности Селим-Гирей-хана III с предшествовавшими ему соименными с ним ханами. — Представление его в Порту о недопущении впредь русского резидента в Крым. — Потачка его татарским разбойничествам. — Прикосновенность его к польским делам. — Международное положение Порты по изображению Васыфа-эфенди. — Кратковременность вторичного ханствования Арслан-Гирей-хана I и царствования Максуд-Гирей-хана I.

Изобразив в самых привлекательных красках Крым-Гирей-Хана I, Пейсонель говорит, что этот «idole de toute la nation»* первым делом позаботился об удовлетворении претензий соседей, и именно Молдавии, за убытки, причиненные хищничеством ногайцев; хотя раньше этот же самый казус был хитро употреблен им как средство для своих же собственных честолюбивых замыслов. Значит, расчет Рагыб-паши на полезность Крым-Гирея для поддержания нужных Порте международных отношений оказался верен.

В одном из подлинных турецких документов Крым-Гирею, еще в бытность его буджакским сераскером, приписывается грабительский набег во главе целого скопища татарских мурз на Молдавию вплоть до Ясс, а затем восстановление утраченного татарами престижа над их прежними данниками, русскими, разрушением построенной ими Елизаветинской крепости и других укрепленных сооружений по течению Дона. При этом царевич будто бы до того расхрабрился, что грозил «повесить свою плеть на столице русских, Петербурге, и заставить их вновь платить дань, как это было при его отцах и дедах, от которой они давно отстали».

Другие документы, касающиеся Крым-Гирея и относящиеся к 1177 году (1763—1764), свидетельствуют о мерах по части внутреннего благоустройства и об административных распоряжениях Крым-Гирея. Согласившись допустить русского консула к своему двору, он, однако, всячески тормозил русскую торговлю. В то же время он предпринимал и положительные меры к развитию торговли в собственных владениях: например, предлагал Порте проект постройки новой пристани в Гази-Кермене — для удобства погрузки хлеба. Из другого документа узнаем, что Крым-Гирей просил Порту прислать знающего человека для проверки полученных сведений о нахождении золотой и серебряной руды в землях, заселенных подвластными ему племенами Касай, Каспулат, Бесеней и Шегаке, пока не добрались туда русские и не захватили эти сокровища в свои руки, чего он сильно опасался.

Тревожась завоевательными намерениями и действиями русских, Крым-Гирей и сам сообщал в Порту, и его секретарь казны Абду-ль-Азиз-эфенди рапортовал о том, что русские сооружают укрепления в кабардинских пределах с целью завладеть кабардинской территорией и открыть путь в Грузию. Кроме того, в ханских депешах в Порту высказывались соображения относительно решимости русских сделать королем в Польше ненавистного сейму Понятовского1 и потом захватить совсем Польшу, с каковым намерением и двинуты были войска русские к польским границам. Означенные донесения ханские настойчиво опровергались русским резидентом в Порте.

В том же 1177 году (1763—1764) в Порту пришло письмо от польского гетмана с просьбой о содействии Порты в деле назначения нового короля. Тогда как русский резидент в Порте получил из Польши же бумагу совершенно противоположного содержания. Из этих противоречивых документов явствовало, что правящая корпорация в Польше, состоявшая из 138 человек, разделилась на две враждебные партии. Одна не жаловала русских и желала вмешательства Порты в дело избрания короля; рапорт этой партии был подписан всего пятнадцатью членами польского сейма. Другая партия, депеша которой к русскому резиденту в Константинополе имела подписи 26 человек, нарекала на тех пятнадцать поляков, которые подписались под первой бумагой, присланной в Порту, и выражали свою преданность московцам. Богданский воевода тоже со своей стороны прислал в Порту бумагу, в которой подтверждал факт существования в Польше двух враждебных одна другой партий. Вообще документ, где находим эти сведения, есть род Мемории, резюмирующей данные из разных дипломатических документов, относившихся к польскому вопросу, и составленной, по-видимому, каким-то высокопоставленным лицом, например реису-ль-кюттабом или самим верховным визирем, для султана, который грамоту одной из польских партий называет «полученным мною письмом». Далее в этом документе приводятся отзывы резидентов прусского и русского о положении дел в Польше. Но всего любопытнее заключение самого составителя Мемории по польскому вопросу. Он говорит: «У поляков издавна так повелось, что, когда умирает их король, у них происходят распри и междоусобицы; а чтобы со стороны Высокой Державы оказывалась какая-либо им помощь или делалось какое-либо вмешательство, этого не бывало прежде. Поэтому следует, не обращая внимания на упомянутые депеши, предоставить означенное дело решить им самим между собой; а вот если возникнет какое-либо обстоятельство, долженствующее причинить ущерб Высокой Державе, тогда надобно приняться за направление дел сообразно времени и обстоятельствам. Сие да будет известно Его Величеству, которому принадлежит власть и повеление».

Хотя вышеупомянутый дипломатический документ, по-видимому, вовсе не касается крымского хана, но нахождение его в ряду других, имеющих прямое отношение к Крым-Гирею, косвенным образом указывает на то, что хан следил за ходом дел в Польше и представлял в Порту свои соображения по вопросам международной политики. О том, что благоразумное отстранение оттоманской политики от вмешательства в дела польские перевешивалось происками польских эмиссаров и внушениями хана крымского, свидетельствуют русские архивные документы. В июле 1763 года граф Панин2 писал на депеше Обрезкова: «Как приемлемое Портой в польских делах участие происходит наипаче по проискам и жалобам поляков чрез хана Крымского... то консулу Никифорову3 указом предписано уже, да и впредь подтверждено будет, дабы он употребил прилежное старание склонить хана в здешнюю сторону, а чрез него и Порту удалить от всякого заступничества за поляков при нынешних обстоятельствах и в других будущих происшествиях в польской республике...».

Из тех же архивных данных узнаем далее, что хан, объявив посланному к нему поручику Баставику, что он согласен иметь при себе русского консула, в то же время требовал, чтобы русское правительство об этом прямо к нему написало, ибо тогда только он будет иметь возможность сделать представление Порте об этом деле. Этим Крым-Гирей, очевидно, выказал свое стремление играть самостоятельную роль в дипломатических сношениях, хотя еще для виду и прикрывался именем Порты.

Эта отважность Крым-Гирея, напоминавшая татарам те счастливые времена, когда они были грозны своим соседям, а иногда забывались и пред самой Портой, была причиной той популярности, какой он пользовался среди своих подданных, по словам Пейсонеля.

Тем страннее разноречивые показания исторических памятников о скором свержении Крым-Гирея, казалось прочно сидевшего на ханском троне. Сестренцевич-Богуш объясняет это свержение простой мстительностью Порты. «Сей Двор, — говорит он, — не прощал Кериму** возмущения, которое было весьма тягостно для оного, и ожидал токмо случая наказать его за то. Несчастная война с черкасами послужила предлогом». На поход этот первым указал Клееман4, бывший вскоре после свержения Крым-Гирея в Крыму.

Между тем русский консул при Крым-Гирее Никифоров в своем донесении просто говорит, что «Крым-Гирей лишен (власти ханской) за учиненные им Порте многие противности и оскорбления, за многие же всем подданным крымским жителям, так Едичкульским, как Буджацким и Кубанским татарам, обиды и бесчисленные грабежи и насильно чрез разные приметки от Греков, Армян и Жидов вымогательств денег немалых сумм». Ни о каком неудачном походе Крым-Гирея на черкесов Никифоров не упоминает. Зато чрезвычайно подробно перечисляет те злодеяния хана, которые довели его до падения. Русский консул, вопреки свидетельству Пейсонеля о популярности Крым-Гирея и любви к нему его подданных, утверждает совершенно противное. «Коль скоро, — говорит он, — о лишении Крым-Гирея ханства здесь, чрез публику, известно учинилось, так все народы за приключенные неисчислимые обиды и разорения и небывалые тягости с проклятием поносить его начали».

Порта имела обыкновение уступать мятежным притязаниям крымских татар и их ханов, когда не в состоянии была силой подчинить их своим требованиям, откладывая до более благоприятного момента возмездие мятежникам; но ее политические планы и намерения обыкновенно менялись с переменой главных руководителей ее политики — верховных визирей. Крым-Гирей сделался ханом при верховном визире Рагыб-паше, свержение же его состоялось тогда, когда Рагыб-паши в живых уже не было: он умер 24 рамазана 1176 года (9 апреля 1763), а Крым-Гирей получил отставку в начале ребиу-ль-эввеля 1178 года (начало сентября 1764).

Тому, что Никифоров так беспощадно чернит Крым-Гирея, есть свои причины: русский дипломат оказался весьма бестактен и наделал в Крыму глупостей, которые на первых же порах учреждения консулата при хане скомпрометировали русское представительство в его глазах. Чтобы обелить себя, Никифоров, конечно, старался свалить все на безумную грубость и жестокость хана и оттого постарался сгустить краски в изображении нравственных его качеств, будто бы делавших хана ненавистным и самим татарам. Дело, вероятно, было проще: Порта, должно быть, побаивалась слишком самостоятельного поведения Крым-Гирея, особенно в такую опасную для нее пору, когда польские смуты и французские интриги втягивали ее во враждебные отношения с Россией, и потому решилась избавиться от него, ибо он тоже не держался в стороне от этих смут, а принимал в них деятельное участие, сбивая Порту с толку своими донесениями. Так оно выходит и из показаний турецких историков. «Крым-Гирей-хан, — читаем мы у Васыфа, — славился огромной храбростью; но так как он был далек от рассуждения о конечных результатах обстоятельств, то возможно было, что он раздул бы тлевший под пеплом огонь смятения, нарушив мирные условия. Сверх того, усиленными налогами он разорил государство и принятыми на себя неуместными притязаниями потерял свой престиж и авторитет у державы (то есть Порты). Он сделал необходимым применение к себе смысла стиха "кто слишком много просит, тому непременно будет отказано": все считали целесообразным свержение его с ханского трона. Командирован был кяхья-ка-пыджи его величества государя, и означенный (хан) был вывезен из Крыма и водворен на острове Хиосе; а капыджи-баши Сулейман-ага был послан, чтобы доставить в Порту вторично признанного достойным ханского ковра Селим-Гирей-хана».

В этом известии мотив отрешения Крым-Гирея тот же, что и в донесении Никифорова; но сам способ свержения представлен не вполне согласно с другими источниками. Халим-Гирей говорит, что Крым-Гирей был вывезен из Крыма «под предлогом приглашения к Высочайшему Стремени и сослан на остров Родос». Это как будто более вяжется с описанием у Никифорова тех предосторожностей, которые были приняты как Портой при аресте хана, так, в свою очередь, и этим последним, чувствовавшим, должно быть, беду, но надеявшимся как-нибудь избежать ее.

Об отставке Крым-Гирея сохранились исторические анекдоты. Но в основании исторических анекдотов обыкновенно всегда лежит какой-нибудь действительный случай, а потому и такой рассказ стоит того, чтобы его привести здесь сполна, ради его курьезности: может быть, когда-нибудь со временем найдутся данные, которые раскроют истинное значение этого курьеза.

«Один из шапочников терьяки5 в Терьяки-Таршисы***, в столице, говорил, что как только он узнал от крымских купцов путь производить с маленьким капиталом большую торговлю, то в прошлом году отправился в Бахчисарай в Крыму для продажи пятисот шапок. "Кроме того, — говорил он другому, — что я все продал за тройную цену стоимости их, штуки две-три шапок подарил также и хану крымскому. Взамен этого он мне пожаловал двух невольниц да двух невольников, ценой в четыре кисета****. Когда я прибыл в столицу, то я на эту сумму купил себе дом, завел ковры и прочую утварь, а на оставшиеся деньги отправился в Хиджаз. Я и священный хадж совершил да набрал много вещей из сюрпризных предметов и привез в столицу. От продажи их, кроме того, что покрыты были издержки по пилигримству, но еще порядочная толика осталась. Теперь я ни в чем не нуждаюсь. Только этого секрета никому не разглашай, а то если кто-нибудь спроведует об этом, то все твое старание прахом пойдет"... Другой терьяки принял это за правду: наготовил много шапок, затем нагрузил их на судно и отправился в Крым. По прибытии в Бахчисарай он узнал, что там нет ни одного человека в шапках: все татары, мурзы и ханские султаны ничего не носят, кроме колпаков, которые шьются их же женами из ягнячьих шкурок. Прошло несколько дней, и ни один покупатель не являлся. Тогда он описал все дело как есть и подал прошение в Диван Крым-Гирей-Хана. Из полного благодушия и ради забавы хан, жалея старика, назначил цену его шапкам; а чтобы не причинить убытки от назначения цены и заставить его за себя молиться Богу, когда тот вернется в свою лавку, он издал ханский ярлык относительно того, чтобы ширинцам и всем прочим мурзам быть на другой день в ханском Диване в шапках и тюрбанах. И терьяки в один-два часа распродал по назначенной цене свои шапки. Когда стало известно, что продажа совершилась, опять состоялось запрещение надевать эти шапки. Терьяки с богатой щедростью вернулся в столицу. Московские гяуры, давно уже трепетавшие и страшившиеся мужества и силы Крым-Гирея, прознав об этом обстоятельстве, распустили молву, что Крымский хан вышел из повиновения Высокой Державы: выбрал семьсот двадцать гонцов и посылает их для добывания новостей из столицы, так что ежедневно один гонец выезжает из Бахчисарая в Стамбул, а другой из Стамбула в Бахчисарай; расстояние в семь часов они пролетают в одну неделю, и каждый день хан получает новости из столицы. А так как все это только для того, чтобы напасть на столицу, то он сам и его свита надели шапки. Этой вздорной ложью, однако же, они встревожили Высокую Державу; проверить же, что хорошо и что худо, не было времени, и вышеупомянутого хана отрешили и назначили другого».

Порта считала главным виновником бед, которым подвергалось народонаселение при Крым-Гирее, его капыджи-баши Абди-агу, известного под прозванием «Тютюнджю Хасан-паши» (то есть Табакохранителя Хасан-паши), но не решалась трогать этого злодея-чиновника, пока его патрон был на своем месте. Когда же Крым-Гирей был отрешен и сослан, Абди-аге отрубили голову. В этом случае видим повторение приема, употребленного Портой прежде с любимцем другого, тоже пользовавшегося известным престижем хана Менгли-Гирея II, у которого также был фаворит Мустафа-ага, известный своим музыкальным искусством. Этот приближенный хана тоже был неприятен тогдашнему верховному визирю Еген-Мухаммед-паше6; но его, однако, не трогали при жизни хана; а как только Менгли-Гирей-хан умер в 1152 году (1740), так сейчас же и его влиятельного любимца сослали на остров Митилену и там заключили в крепость.

Вместо Крым-Гирея был назначен Селим-Гирей III (1178—1180; 1764—1767), сын Фэтх-Гирей-хана II (1736—1737), бывший калгой в первое царствование Арслан-Гирей-хана, воспетый за свои добродетели знавшим его лично автором «Краткой истории» и проживавший после отставки с места калги в деревне Чакыллы в Визском округе. Между тем Гаммер дважды ошибается насчет личности этого хана, очевидно смешав его с Селим-Гирей-ханом II (1743—1748), сыном Каплан-Гирей-хана, покончившим свое царствование и земное существование еще в 1161 году (1748).

Одновременно с тем, как кяхья-капыджи был послан арестовать Крым-Гирея, капыджи-баши Сулейман-аге поручено было представить в Порту предназначенного в преемники Селим-Гирея III. Наш консул Никифоров писал про него, что «новопожалованный хан Селим-Гирей из Романии в местечко Каушаны прибыл... сентября 29 дня, а продолжит ли тамо время, или сюда (то есть в Бахчисарай) вскорости прибудет, неизвестно». Затем, ничего не видя, наш дипломатический агент уже аттестовал нового хана с хорошей стороны: «...Нововозведенного же Селим-Гирея по довольному о нем знанию похваляют, что он добрых качеств человек». Между тем расхваленный им хан оказался рьяным противником пребывания его в Бахчисарае. По вопросу об удалении русского резидента в Крыму возникла целая дипломатическая переписка, в которой ханское мнение имело первенствующее значение, ибо на нем Порта основывала свой отказ в допущении нового консула в Крым на место неудачливого Никифорова. Вот содержание этого любопытного документа, озаглавленного «Представление Крымского хана по делу о консуле»: «В прибывшей на этот раз мудрой грамоте их (то есть хана) содержится следующее. Сделано осведомление насчет того, чтобы обсудить назначение со стороны России консула внутри Крыма и пребывание его там с тем, что если в этом нет худа, то бы указать на это. В эту пору от киевского генерала прибыл ко мне посол. Во время разговоров он ввернул также слово о назначении консула. При моем предшественнике, я сказал, вопреки обычаю был назначен консул. А так как взыскиваемые вами теперь убытки есть дело, случившееся в то время, то что хорошего вышло из нахождения консула? Когда, слава Богу, в падишаховой Державе ханский трон назначен был нам, то по прибытии нашем в Буджак к нам поступили от жителей Крыма челобитные. В них говорилось, что с древних времен и до сей поры внутри нашего государства не было назначаемо консула со стороны державы российской, и обычая такого не было. С назначением же его в царствование вашего предшественника, во время его пребывания внутри нашего государства им совершены противные условиям мирных отношений и непристойные поступки. Терпеть долее нет возможности. И вот все как есть жители страны отозвались, говоря: "мы этого не принимаем", и просили об удалении его. Поступивший их рапорт еще при покойном бывшем садразаме Мустафа-паше был отослан в Счастливую Порту. Тогда дело обошлось тем, что по приказу Высокой Державы дан был отзыв на предъявленную со стороны России статью. Мало того: когда ваш покорный слуга был приглашен в Порту, то мы обсуждали этот вопрос с вашим высокостепенством (то есть с верховным визирем) и реису-ль-кюттабом-эфенди. Затем, когда я удостоился высочайшей аудиенции, то и в их блистательном цесарском присутствии было упомянуто об этом, как следовало. Его величество присутствовал в заседании, когда ваш покорный слуга стал излагать обстоятельства дела. До вашего визирского слуха дошло, конечно, что было дано знать чистейшею речью его величества государя. А так как противное высочайшей речи повело бы к нелепости, то думается, что вы соизволите счесть подобающим и целесообразным отзыв в смысле точного исполнения высочайшего повеления».

Этим документом совершенно подтверждается все то, что известно из других источников. Из донесения Обрезкова также видно, что главной помехой к исполнению желания русского правительства иметь консула в Крыму было сопротивление бакче-сарайского населения, и главным образом духовенства как ведущего класса. При этом Порта не пыталась принудить хана, который вел себя как самовластный господин во внутренних делах; да если бы и решилась принудить, то из этого проку не вышло бы, так как крымцы нашли бы способы подкопаться и под нового консула. Что же касается упоминания в документе о взыскании каких-то убытков, предъявленном русскими властями хану, то смысл его объясняется другим документом, содержащим в себе резюме представления, сделанного русским резидентом в Порту. В этом представлении говорится, что «когда в октябре 1763 года толпа кубанских татар вторглась в русские пределы и, повстречав торговый караван, отправлявшийся из Астрахани в Кызлар, напала на него и пограбила товару на сумму 7500 гурушей, то и со стороны коменданта Кызларской крепости принесена была жалоба кубанскому сераскеру, а бывшим в Крыму консулом подобная претензия была предъявлена как прежнему хану, так и нынешнему. Негодяи были обнаружены и сами сознались в том, в чем их обвиняли. Однако же сколько раз не было требуемо возмещение причиненного им ущерба, ничего не удалось получить. Мало того: так как виновные не были надлежащим образом наказаны, то дерзость их в совершении подобных злодейств еще увеличилась: на следующий год опять в октябре же месяце толпа упомянутых татар, добравшись до реки Терека, угнала у русских 300 голов скота» и т. д.

С другой стороны, так как взыск предъявлен был хану посланцем от киевского генерал-губернатора, то в данном случае, может быть, следует разуметь какие-нибудь претензии запорожцев на порубку татарами лесов в их владениях и приближение поселений к русским границам. Вообще надо заметить, что в эту пору между казаками и татарами постоянные происходили неудовольствия, чаще всего по причине угона одними у других скота, как об этом свидетельствует множество документов этой эпохи, переполненных бесконечными взаимными жалобами и кляузами казаков и соседних татар.

В том же вышеупомянутом документе Селим-Гирей-хан III еще говорит о своей поездке в Стамбул, которая имела место в мухарреме 1179 года (июнь — июль 1765). Хан приехал с двумя сыновьями и большой свитой. Всю эту татарскую ораву нужно было угостить, наделить шубами и другими принятыми в Порте подарками и, ублаготворив, торжественно выпроводить восвояси. Эта поездка совпадает с моментом наибольших дипломатических затруднений, в которые была поставлена Порта вопросом об избрании в польские короли Станислава Понятовского, будучи со всех сторон подстрекаема к деятельному вмешательству в запутанные международные отношения, созданные этим вопросом. Оказывается, что и крымский хан не был безучастен к польским делам; только то, что нашим почтенным историком приписывается Крым-Гирей-хану, надо относить к Селим-Гирей-хану. «Главным союзником Австрии и Франции в Константинополе, — читаем мы у Соловьева, — был Крымский хан Крым-Гирей. В апреле ему удалось сильно раздражить султана против России». Речь идет о событиях 1765 года, но уже в сентябре 1764 года, как мы видели выше, Крым-Гирей был отрешен и отправлен в ссылку; следовательно, разжигательством Порты против России, особенно давшим себя почувствовать в апреле 1765 года, занимался Селим-Гирей-хан III, который, впрочем, явился лишь продолжателем политики своего предшественника, тоже не благоволившего к России и строившего ей разные каверзы.

Между тем дипломаты разных европейских дворов, избравшие Порту ареной своего соперничества, не давали ей покоя, толкая ее в тот омут, из которого она потом не смогла выбраться целой и невредимой. Больше всего поработали здесь французы и польские эмиссары. Они втянули Порту, под предлогом ограждения независимости Польши, в войну с Россией, окончившуюся новыми политическими комбинациями, создавшими условия, благоприятные к уничтожению самостоятельного существования Крымского ханства и подпадению его под власть России. Наступила эпоха, в которой проявилась военная и дипломатическая мощь России и обнаружилась окончательная несостоятельность Турции во всех отношениях. Эта эпоха прекрасно, со знанием дела, с большим юмором и яркими красками изображена человеком, игравшим тогда видную роль в оттоманской бюрократии, — Ресми-Ахмедом-эфенди Гириди7 в его сочинении «Хулясэ-ту-ль-итибар», переведенном на русский язык Сенковским8 под заглавием «Сок достопримечательного». И лица, и события — все у него очерчено кратко, но метко и согласно с прочими историческими данными. Из этого сочинения можно заключить, что турки поняли свою политическую ошибку, да уже было поздно.

Вот как характеризует ничтожные причины, породившие крупные следствия, турецкий историк Васыф-эфенди, очевидец и даже участник роковой борьбы Порты с Россией. Описав смутное состояние Польши, раздираемой несогласием двух враждебных партий, возникших по случаю избрания нового короля, Васыф продолжает так: «Питавшая вражду к москов-цам партия прибегла с жалобой к Высокой Державе, и один из аристократических ляхов, Потоцкий9, сделал такого рода намек, что, мол, если господство московцев будет свергнуто и собранные ими для этого войска будут удалены, так что всякие связи с ними будут прерваны, то самое лучшее из ляхских владений, Подольская провинция со всеми принадлежащими к ней местностями, будет с полным удовольствием уступлена Высокой Державе. А тогдашние государственные мужи полагали, что это важное дело весьма легко и просто обделать, и, словом и делом занявшись взысканием средств к изгнанию московцев из Польши, затеяли весьма опасное предприятие, результат которого был неизвестен. С другой стороны, французы, из собственных утилитарных видов, также подстрекали Высокую Державу к войне и вытянули язык порицания и компрометирования против держав, предостерегавших ее от этого. Что же касается московов, то они тем, которые заранее обсуждали и взвешивали их действия по существу их, давали уклончивые ответы. С обеих сторон пошли разговоры, и, наконец, война стала неизбежна. Между тем некоторые так рассуждали, и тогдашний верховный визирь поддерживал их в этом: "Разве московцы станут из-за этого воевать? Войско Высокой Державы дойдет ли, не дойдет ли до Адрианополя, самое большее до берегов Дуная, как они очистят Польшу. Если Высокая Держава и понесет какие-нибудь издержки, так ведь зато получит в свое владение такую богатую провинцию, как Подолия!" Обе стороны стали обвинять друг друга в нарушении договора и таким образом решились начать войну». Таким образом, польские дела повели к войне, в которую вмешались крымские татары; а это вмешательство подало повод России, при благоприятном для нее исходе войны, выдвинуть на первый план вопрос о существовании Крымского ханства, судьба которого также вскоре окончательно решена была отторжением его от непосредственной зависимости от Порты, а затем переходом во власть России.

Ресми-Ахмед-эфенди согласно с Васыфом главную причину столкновения Порты с Россией тоже видит в польских смутах, но совершенно умалчивает об интригах европейских держав. Затем все свое внимание он сосредоточивает на бессмыслии турецких политиков в этом столкновении и на поведении крымских татар, в которых он видит главных виновников бед, обрушившихся на голову как Порты, так и их самих. «Когда судьбе наступит время, — рассуждает Ахмед-эфенди, — осуществить какое-либо свое предопределение, то она находит к этому средства там, где и в голову не придет. На основании этого в ту пору, как упомянутое злосчастное войско (русское) вступило в пределы ляхов, мубашир отправился для представления Крым-Гирея к Порогу Счастья. Так как в предположении, что он будет сопротивляться, понадобилось назначить в Очаков румелийского губернатора, то на границах распространилась молва, что будто бы у Высокой Державы будет война с московом; что татарское войско готово наводнить и опустошить ляхское государство. И пошла суматоха по тем местностям. Говорили, что московы, наполнив Польшу войсками после назначения короля, имеют целью переступить границы Высокой Державы. Слухи эти усилились; письменные донесения о событиях следовали одни за другими, и поневоле понадобилось войти в переговоры с Апрышкиным (Обрезковым), старостой московского двора при Пороге Счастья»5*. Следовательно, случайное совпадение отставки чересчур горячего и беспокойного Крым-Гирея осенью 1764 года, сопровождавшееся передвижением пограничных военных отрядов, с введением русских войск в Польшу для поддержки новоизбранного короля заронило первую искру, которая потом превратилась в пожар, испепеливший Порту в бесплодной борьбе с Россией.

«Эти переговоры, — продолжает Ресми-Ахмед-эфенди, — затянулись и, по обыкновению, обострились в досадную распрю. Разговоры, сопровождаясь соответственной заносчивостью и в то же время беспечностью и взаимным морочением, длились три-четыре года; а между тем военные возгласы все сильнее и сильнее раздавались; говорилось: московцы вступлением в Польское государство нарушают договор, надо восстать против них! Так как мне, ничтожному, в те поры суждено было в качестве посла проезжать Польшей в страну Брандабургскую, то мне известны все эти обстоятельства; это не такие дела, которые можно узнать из летописей».

Последнее замечание несколько преувеличено: в тех же летописях мы находим указание таких важных причин войны Турции с Россией, о которых почему-то умалчивает Ресми-Ахмед-эфенди, как, например, подстрекательство французской дипломатии. Происки Потоцкого, изображенные у Ресми, не ускользнули от внимания и официального историка Васыфа, как мы видели. Зато поведение крымских татар в этот роковой для них период времени с 1769 по 1783 год, в самом деле, представлено у Ресми-Ахмеда-эфенди с надлежащей полнотой и ясностью, которой недостает официальным летописям. В этих последних кратко, даже без мотивов, сообщается, что «назначенный перед этим Крымский хан Селим-Гирей-хан оказался неспособен действовать согласно видам Державы, и потому состоялась высочайшая воля о его отставке и назначении на ханский престол прежнего Крымского хана Арслан-Гирея, 13 шевваля 1180 года (14 марта 1767)». Но старик с трудом добрался до Каушан и в мухарреме следующего, 1181 года (июнь 1767) умер.

На ханство возведен Максуд-Гирей-хан I, сын Селямэт-Гирея, проживавший в своем чифтлике Фундуклу. Непродолжительное его царствование (1181—1182; 1767—1768) столь мало было заметно, что историки турецкие даже забыли записать о его назначении, а упоминают только о его смене, и то в таких коротких словах: «Так как из образа действий упомянутого обнаружилась его вялость, слабость и неспособность, по требованию обстоятельств, показать себя в войне, то он был отрешен и отослан в свой чифтлик, находящийся в Фундуклу».

Где нет определенной устойчивой системы в управлении, там трудно уследить за мотивами тех или других распоряжений, тех или других перемен в составе правительства. Сидевший с 1757 года на османском троне султан Мустафа III (1757—1773) сам по себе был человек не худой и с добрыми намерениями, судя по отзывам о нем современников; но общая застарелая неурядица в правительственном механизме усложнилась бессмысленными вожделениями некоторых мечтательных политиков Порты под влиянием хитрых европейских дипломатов и происков польских эмиссаров. Благоразумные люди, такие, как верховный визирь Мухсин-заде Мухаммед-паша10, были оттеснены пустыми сумасбродами, вроде Гамзе-паши11 и ему подобными. Назначения делались наугад, на пробу; одни лица нетерпеливо сменялись другими; воцарилась полная безурядица, и финал легкомысленно затеянной комедии был весьма печальный, именно таков, какой пророчили люди смышленые и глядевшие несколько вперед. А так как во время войны не последнее значение имели крымские ханы, то и их теперь под горячую руку меняли одного за другим, пока опять не обратились к Крым-Гирею, хотя и не особенно приятному для Порты, но слывшему за человека дельного и умного, рьяного ненавистника русских.

Примечания

*. Кумир всей нации (фр.).

**. Так он называет Крым-Гирея.

***. Так называется в Стамбуле ряд лавок близ мечети Сулейманийе. Там, по преданию, в былые времена находился притон опиумоедов, тайно предававшихся своей страсти, будучи строго преследуемы жестоким правительством султана Мюрада IV (1623—1640).

****. Кисет равняется 500 пиастрам.

5*. Перевод этого отрывка Сенковского, рассчитанный на эффект стиля, иногда уж слишком расходится со смыслом турецкого текста. Так и здесь, например, вышеприведенное место господин Сенковский передает следующим образом: «Вот почему едва это злополучное войско вступило в пределы ляхов, Крым-Гирей вздумал поскорее отправить гонца к Порогу Счастья с представлением, что Москва нарушает договоры, и тут же случилось, что румелийскому наместнику поручили заведование Очаковым. Это подало повод к общей молве в пограничных областях» и т. д. Приведенное же место слишком уж режет глаз своей неточностью, а главное, тем, что лишает сообщаемый тут исторический факт смысла, который хотел придать ему Ресми-Ахмед-эфенди. Положим, правда и то, что Крым-Гирей тревожил Порту своими донесениями о действиях России; но совпадение этого обстоятельства с назначением в Очаков румелийского вали не представляет ничего такого, чтобы могло произвести сенсацию в пограничных местностях. Между тем меры предосторожности, которыми сопровождалось отрешение Крым-Гирея, случившееся одновременно с избранием Станислава Понятовского, опиравшегося на русские военные силы, в короли польские, в самом деле могли породить в населении ложные слухи о предстоящей войне: и Крым-Гирей для своей безопасности стянул неподалеку от Очакова около 5000 ногайцев, да и у турок на всякий случай было в запасе около Бендер, Очакова и Каушан немалое число войск, которые, как только низвержение хана состоялось благополучно, «пошли на реку Дунай в свои жилища».

1. Станислав Август Понятовский (1732—1798) — последний король Польский и великий князь Литовский в 1764—1795 годах. Занял трон благодаря поддержке Екатерины II и прусского короля Фридриха II. В 1795 году, после разделов Польши, отрекся от престола.

2. Никита Иванович Панин (1718—1783) — глава Коллегии иностранных дел, руководитель российской внешней политики в 1763—1781 годах.

3. Александр Федорович Никифоров — дипломат, премьер-майор. В 1745—1747 годах выполнял дипломатические поручения в Константинополе. В 1763—1765 годах был консулом России в Крыму; выслан из Крыма за попытку силой вернуть своего крепостного, принявшего ислам.

4. Николаус Эрнст Клееман (1736—1801) — австрийский купец, выполнял торговые поручения австрийского правительства.

5. Терьяки — курильщик опиума.

6. Йеген Мехмед-паша — великий визирь с декабря 1737 по март 1739 года.

7. Ахмед Ресми-эфенди Гириди (1700—1783) — турецкий дипломат, посланник в Вене и Берлине; писатель.

8. Осип Иванович Сенковский (1800—1858) — русский востоковед, писатель, редактор.

9. Франциск Салезий Потоцкий (1700—1772) — польский государственный и военный деятель, полководец, магнат.

10. Мухсинзаде Мехмед-паша — великий визирь с марта 1765 по август 1768 и с декабря 1771 по август 1773 года.

11. Хамза Махир-паша — великий визирь в августе — октябре 1768 года. При нем было принято решение о начале войны с Россией.