Столица: Симферополь
Крупнейшие города: Севастополь, Симферополь, Керчь, Евпатория, Ялта
Территория: 26,2 тыс. км2
Население: 1 977 000 (2005)
Крымовед
Путеводитель по Крыму
Новости
История Крыма
Въезд и транспорт
Курортные регионы
Пляжи Крыма
Аквапарки
Достопримечательности
Крым среди чудес Украины
Крымская кухня
Виноделие Крыма
Крым запечатлённый...
Вебкамеры и панорамы Карты и схемы Библиотека Магазин Ссылки Статьи Гостевая книга
Группа ВКонтакте:

Интересные факты о Крыме:

В Форосском парке растет хорошо нам известное красное дерево. Древесина содержит синильную кислоту, яд, поэтому ствол нельзя трогать руками. Когда красное дерево используют для производства мебели, его предварительно высушивают, чтобы синильная кислота испарилась.

Главная страница » Библиотека » В.Д. Смирнов. «Крымское ханство в XVIII веке»

Глава VIII

Татарская оппозиция предложениям русских уполномоченных. — Переговоры русских дипломатов с турецкими в Фокшанах. — Рассуждения в государственном Диване Порты относительно положения татар и возобновление войны с Россией. — Номинальный хан Максуд-Гирей I в Рущуке. — Бесполезность его существования. — Колебание татар. — Неудавшаяся Крымская экспедиция Джаныклы Али-паши. — Положение Крымского ханства по условиям Кючук-Кайнарджийского мира и несостоятельность Сахыб-Гирей-хана II. — Происки Шагин-Гирея. — Мятежнический образ действий Девлет-Гирея и достижение им ханского трона.

Татары как ни были просты, а скоро смекнули, что гарантии их независимости от Порты, принятые на себя Россией, вовсе не согласовались с их собственными воззрениями на свое новое международное положение, и потому отказались исполнить предложение русского поверенного в делах при хане Веселицкого послать к императрице просительное письмо, чтобы она приняла под свою власть города Керчь, Ени-Кале и Кафу. Равным образом отправившийся послом в Петербург калга Шагин-Гирей тоже еще, очевидно, не понимал новых условий политического существования ханства и всячески ломался, в самом деле считая себя представителем независимого государства: то требовал, чтобы граф Панин первый сделал ему визит, то не хотел снимать шапки на аудиенции императрицы, благо с ним обошлись ласково и оказывали ему всякое внимание. Когда для окончательного уложения дел с Сахыб-Гиреем в Бахчисарай явился генерал Щербинин, то хан отказался торжественно, на аудиенции принять от него подарки — перо и саблю, и поцеловать грамоту императрицы, считая это знаками подчиненности и повиновения; а когда Щербинин коснулся пункта охранения Россией татарской вольницы, то Сахыб-Гирей возразил: «На что вольного человека охранять?» Только податливость ногайских депутатов побудила его наконец подписать акт, в котором он клялся, что со всем крымским народом отторгается на вечные времена от Оттоманской Порты и будет состоять под покровительством всепресветлейшей государыни великой Екатерины и ее наследников. Это происходило в июле 1772 года.

Около того же времени начались переговоры о мире с Портой в Фокшанах, ничем не закончившиеся, как известно. Турки долго ни за что не хотели примириться с мыслью о независимости татар, то есть собственно консервативная часть стамбульского общества, турецкие улемы, смотревшие на эту независимость как на богопротивную ересь. Один турецкий уполномоченный, чудак Осман-эфенди, не добившись желанного отказа русских от татарской независимости, внезапно уехал из Фокшан, не испросив даже на это надлежащего разрешения. Другой уполномоченный, Абду-р-Реззак-эфенди, однако, продолжал вести переговоры в Бухаресте. Как человек толковый, он согласился с доводами Обрезкова, что высвобождение татар из-под покровительства Порты равно необходимо как для благополучия ее самой, так и для спокойствия России, отнимая у них возможность вести себя так хищнически, как это было доселе, и служить причиной неудовольствия между обеими державами.

Соглашение, после немалых споров устроенное Абду-р-Реззаком, о котором Обрезков писал, что он весь свой век изжил с турками, «но такого добропорядочного и добродетельного человека не нашел», было принято и верховным визирем, и всем начальством турецкой армии. Они рассуждали так: «Неужели оттого, что татары станут самостоятельными, больше будет вреда для Высокой Державы, нежели от теперешнего господства (в Крыму) русских?» Но не так думали лицемеры, сидевшие спокойно в Стамбуле и сами не испытавшие всех бедствий и ужасов войны. Доклад верховного визиря Мухсин-заде Мухаммед-паши, посланный им в Порту с Ашау-л-Ла-беем, был подвергнут обсуждению государственного Дивана, где присутствовал и тот Осман-эфенди, который даром провел время в Фокшанах, ни до чего не договорившись с русскими уполномоченными. Не столько радея о пользе государства, сколько желая, вероятно, испортить дело, сделанное другими, в котором сам оказался несостоятельным, этот неудачный дипломат больше всех возвышал в присутствии султана голос против заключения мира с русскими на предлагавшихся условиях. «Мы московцев видели своими глазами, — кричал он, — мы щупали пульс их; мы поняли, насколько мозги их проникнуты злонамеренностью; этот мир не имеет смысла: цель их обман и коварство!» Такими лживыми, но цветистыми речами он помутил разум султана, тем более что встретил себе поддержку в кады-эскерах, которые тоже вопили: «Независимость татар!.. Помилуй Бог, да одно слово это произносить так грех тяжкий!» Было сказано и такое: «Мы еще московцев заставим хорошенько отведать сабли, а потом заключим мир, какой пожелаем!»

Отрицательный ответ был сообщен в главную квартиру, а оттуда передан и Обрезкову. Война разгорелась снова и длилась еще больше года, пока не разрешилась знаменитым Кючук-Кайнарджийским миром.

Государственные лица Порты не предвидели всех последствий своего тщетного упорства и продолжали тешить свое самолюбие, что лишь причиняло им дополнительные хлопоты, расходы и затруднения. Так, когда Селим-Гирей-хан III покинул Крым, занятый русскими войсками, и ханское звание потеряло всякий смысл, турецкие мудрецы, как сообщает Васыф-эфенди, решили, что хоть номинально, хоть только над татарами, поселившимися по ту сторону Дуная, да надо назначить нового хана. В начале шабана 1185 года (ноябрь 1771) всех проживавших в Румелии султанов Герайского дома и мурз пригласили в столицу и начали выбирать подходящего человека в торжественном и многолюдном собрании в сарае Давуд-паши. После долгих разговоров и прений остановились на Максуд-Гирее, раз уже сидевшем на ханском троне; калгой к нему назначили сына Крым-Гирея, Бахты-Гирея; место нур-эд-дина было оставлено вакантным. При обсуждении мер к возвращению Крыма в лоно падишахских владений, новоизбранный титулярный хан рекомендовал возмущать черкесов, с каковой целью и решено было немедленно отправить в черкесские страны другого сына Крым-Гирея — Мухаммед-Гирея с силяхшуром1 Гурджи-Али-агою, снабдив их султанскими подарками для подкупа местных жителей. Так как все придунайские местности большей частью были в руках русских, а по Черному морю крейсировали русские корабли, то Максуд-Гирей с толпой татар более десяти тысяч отправился в Шумлу. Внезапный прилив такой массы татарских ртов, требовавших продовольствия, поставил садразама в несказанное затруднение, потому что ему нечем было кормить и свою армию. Скрепя сердце, верховный визирь устроил обычную церемонию встречи титулярного хана в Шумле, отрядив мигмандарем (церемониймейстером) Атау-л-Ла-бея, и кое-как удовлетворял нужды поселившихся по окрестным деревням султанов, мурз и прочих татар. В совместном совещании садразама с ханом Рущук был избран местом ханской зимовки, куда Максуд-Гирей и прибыл 7 рамазана (14 декабря) того же года.

Максуд-Гирей-хан I (1185—1186; 1771—1772) в этом своем новом положении жил в свое удовольствие — пил, ел, требовал из казны денег на свой комфорт; до всего другого прочего ему мало было заботы. Сменили двух состоявших при нем квартирмейстеров, Мухаммед-агу и Ахмеда-эфенди, не нашедших способа сводить концы с концами, — ничто не помогало; наконец рационы, отпускавшиеся натурой, переложены были на денежный эквивалент: хану стали отпускать из казны по тридцати пяти тысяч акче в месяц. Тогда свита его, не довольствуясь этим содержанием, принялась грабить и разорять жителей окрестных деревень, так что уже в османской армии возникло неудовольствие по поводу такого безобразно-тунеядского поведения татарских братьев по оружию. Слухи об этом дошли до султана; вопрос о хане подвергнут был обсуждению государственного Дивана, и Максуд-Гирею был послан строгий фирман с напоминанием о том, что он избран для того, чтобы бороться с врагами и делать во время зимовки при всяком благоприятном случае нападения на неприятеля, а не для того, чтобы творить всякие насилия бедным жителям и даром проедать деньги, с трудом добываемые казной на его содержание.

Под влиянием этого внушения свыше татары принялись за дело, и тут оказалось, что услужливый дурак опаснее врага: в то время как у садразама уже состоялось, но пока держалось в секрете условие с русским главнокомандующим о перемирии перед Фокшанским конгрессом, вдруг он получает от Максуд-Гирея письмо с извещением, что тот с 300—500 находящимися при нем татарами выступил из Рущука для соединения с никопольским отрядом и собирается переправиться на ту сторону Дуная, чтобы произвести атаку на неприятеля, а коли это не удастся, то ограбить и разорить мятежных райю. Это известие произвело страшный переполох в главной квартире, потому что такая выходка хана могла испортить все дело, уничтожив только что заключенное перемирие. Тотчас же был послан знакомый уже нам Атау-л-Ла-бей курьером остановить затею хана; он едва успел догнать двинувшийся отряд и вовремя воротить его.

Неудачный исход Бухарестского конгресса повел к неприятностям для обеих воюющих сторон. Русские войска, истощенные затянувшейся борьбой, по временам оказывались не в силах одолеть турок. Турки же, возбужденные своими незначительными успехами, окрылялись надеждой на полное торжество и все глубже втягивались в войну, пока не потерпели полное фиаско. Крымцы тоже не остались спокойными зрителями происходивших пред ними и из-за них событий. Ободренные уступчивостью России на Бухарестском конгрессе, которой, кстати, был недоволен калга Шагин-Гирей, и некоторыми успехами османского оружия, крымские татары — во всяком случае, часть их, — опасаясь ли мести Порты в случае ее торжества или же тяготясь, по мнению турецких историков, несправедливым обращением с ними русских, стали опять заискивать у Порога Счастья и слать одно за другим письма, в которых изъявляли раскаяние.

Турки, конечно, обрадовались такому повороту в настроении татар и решили во что бы то ни стало настоять на исполнении желаний, выраженных крымцами в покаянных посланиях. С этой целью вызвали отставного хана Девлет-Гирея из его чифтлика в столицу и спросили его мнения насчет освобождения Крыма силой оружия. Он отвечал, что он знает весьма легкий путь к этому. Его послушали: набрали, с помощью сераскера Джаныклы Али-паши, двадцать пять тысяч пехоты, посадили ее в Синопе и в других пристанях на корабли, дали Али-паше авансом за грядущие заслуги звание визиря и снарядили таким образом экспедицию в Крым. Все это устроилось помимо и без ведома числившегося крымским ханом Максуд-Гирея, который проживал то в Рущуке, то в Никополе, спокойно получая и проедая ежемесячно по тридцати пяти тысяч гурушей. Узнав о приглашении к Высочайшему Стремени Девлет-Гирея и об отправке его в экспедицию в Крым, Максуд-Гирей счел это обидным для своей чести знаком лишения себя ханского звания, собрал пожитки и со всей свитой 20 ребиу-ль-эввеля 1187 года (11 июня 1773) поспешно удалился в свой чифтлик. Верховный визирь довел об этом до высочайшего сведения, и, как утверждает Васыф, издан был султанский указ о ссылке Максуд-Гирея в Татар-Базарджик и наказании его за такое дурное поведение. Крымский историк Халим-Гирей о финале кратковременной карьеры Максуд-Гирея говорит немного иначе, а именно: «Командирование Девлет-Гирея в Кубань (а не в Крым, как говорит Васыф-эфенди) причинило неудовольствие его (Максуд-Гирея) гордой натуре, и он без позволения отправился в свой чифтлик. Это вызвало гнев достохвального падишаха, и тотчас его сослали в Самаково; потом он был прощен и получил разрешение опять поселиться в своем чифтлике».

Может быть, собственно, за то и раздосадовались на самовольство Максуд-Гирея в Порте, что затеянная ею экспедиция в Крым или в Кубань, а по другим, европейским, сведениям ни туда, ни сюда, не осуществилась: Джаныклы Али-паша с Девлет-Гиреем праздно просидели в Трапезунде, не сделав даже попытки предпринять что-либо к выполнению возложенного на них поручения. Только после того, как был заключен Кючук-Кайнарджийский мир и уже написан был рескрипт к начальнику второй армии с приказанием постепенно очищать Крым, оставив гарнизоны в Керчи и Ени-Кале, вдруг пришло от Долгорукого известие, что в Крым высадился с войском сераскер-паша Али-бей. Это, конечно, и был Джаныклы Али-паша, явившийся туда ни ко времени, ни к месту.

Составляющий торжество русского оружия и политики Кючук-Кайнарджийский мир Ресми-Ахмед-эфенди называет «беспримерным, редким, миром, какому не было подобного от начала возникновения Высокой Державы» — до того отчаянным было положение турок в ту критическую пору. Такой благополучный, по его словам, выход из тяжкого положения Ресми полушутя, полусерьезно приписывает единственно тому, что «августейшее вступление на престол нового могущественного падишаха случилось в весеннее время и, следовательно, его августейшее счастье было тогда в полной силе».

Султан Мустафа III (1757—1773) не дожил до окончания злополучной войны и в предсмертной агонии все еще бредил ею, собираясь самолично отправиться в поход и восстановить честь оттоманского оружия, посрамленную последними поражениями, в которых турецкие войска только и делали, что обращались в бегство, чего и не скрывают даже турецкие историки. Преемник его Абду-ль-Хамид I (1774—1789) тоже убедился в бесполезности дальнейшей борьбы с Россией и подписал вышеупомянутый мир, третьей статьей которого санкционировано новое положение Крымского ханства. Эта статья гласит: «Все Татарские народы: Крымские, Буджакские, Кубанские, Едисанцы, Жамбуйлуки и Едичкулы, без изъятия от обеих Империй имеют быть признаны вольными и совершенно независимыми от всякой посторонней власти, но пребывающими под самодержавной властью собственного их Хана Чингисского поколения, всем Татарским обществом избранного и возведенного, который да управляет ими по древним их законам и обычаям, не отдавая отчета ни в чем никакой посторонней Державе; и для того ни Российский Двор, ни Оттоманская Порта не имеют вступаться как в избрание, так и возведение помянутого хана, так и в домашние, политические, гражданские и внутренние их дела ни под каким видом, но признавать и почитать оную Татарскую нацию в политическом и гражданском состоянии по примеру других Держав, под собственным правлением своим состоящих, ни от кого, кроме единого Бога, не зависящих; в духовных же обрядах, как единоверные с Мусульманами, в рассуждении Его Султанского Величества, яко Верховного Калифа Магометанского закона, имеют сообразоваться правилам, законом их предписанным, без малейшего предосуждения, однако ж, утверждаемой для них политической и гражданской вольности...» И т.д.

Ясно, что статья эта заключала в себе зерно дальнейших пререканий между договорившимися державами по поводу тех же татар. Устанавливая полную их самостоятельность, она в то же время обязывала их сообразоваться в духовных обрядах с общемусульманскими законами, регламентатором которых считается верховный калиф, султан турецкий. А так как у мусульман нет строгого разграничения между бытом религиозно-обрядовым и чисто гражданственно-юридическим, то турки и татары всегда могли дать этой оговорке самое широкое толкование, поставив прежде всего правомерность власти избираемого народом самодержавного хана в зависимость от санкции турецкого султана. Все зависело от взглядов самих сторон, то есть руководителей политики обеих держав, на то, чего им было выгоднее держаться в этом трактате.

В момент заключения Кючук-Кайнарджийского мира в Крыму состоял в должности хана по новому порядку считавшийся избранным от целого народа Сахыб-Гирей II (1185—1189; 1772—1775), который и получил от Высокой Порты инвеституру в знак султанского согласия на это избрание. Но все признаки указывали на то, что ему недолго сидеть на ханском троне. Первая причина непрочности его положения заключалась в соперничестве других претендентов, и прежде всего родного его брата Шагин-Гирея. Этот последний, еще в сане калги обласканный при русском дворе и убедившийся в возможности найти в России надежную для себя опору, тотчас же по возвращении из Петербурга в Бахчисарай повел такие речи с приехавшим с ним князем Путятиным2, которые прямо изобличали в нем решительное намерение самому сделаться ханом, хотя Соловьев, как представляется, несколько и преувеличивает обширность замыслов Шагин-Гирея — основать новую черноморскую империю Гераев.

Шагин-Гирей, выставляя на вид свою способность управляться с анархической страной, о брате своем отозвался так: «Может ли человек, сев на необъезженную лошадь, ехать по воле своей надлежащим путем, когда отдал другому поводья в руки?» Мнение это имело основание: Сахыб-Гирей вскоре обнаружил полную несостоятельность поддерживать свою независимость, гарантированную международным трактатом, — когда в Крым высадился с войском сераскер Али-бей, то хан не только не оказал ему никакого сопротивления, но и выдал ему русского резидента Веселицкого. Справедливо было негодование Шагин-Гирея и в связи с уступчивостью России, которая в переговорах с Турцией соглашалась признать власть султана над Крымом в духовных делах. Он весьма основательно рассуждал, говоря: «Если так будет, то ни брату, ни мне здесь оставаться нельзя; наше состояние будет похоже на состояние человека, у которого над головой висит большой и плохо прикрепленный камень, могущий всякую минуту его задавить: подданные наши, при таком положении, по непостоянству своему и скотским нравам, будут иметь возможность делать беспрерывные возмущения как сами по себе, так еще более по проискам султанов*, которых немало в Турции». Это он пророчил еще до окончания войны, в 1773 году. Когда Шагин-Гирей не встретил в князе Долгоруком сочувствия своему плану сделаться самостоятельным ханом над татарами, то выехал из Крыма и поселился в Полтаве, получая от русского правительства 1000 рублей в месяц содержания.

Незадолго до заключения Кючук-Кайнарджийского мира Шагин-Гирей еще раз выступил на сцену во время ногайских волнений, для успокоения которых он был послан русскими на Кубань, снабженный достаточным количеством денег и войска. Когда, по заключении мира, крымцы заявляли упорное желание оставаться под турецким владычеством, Шагин-Гирей вздумал воспользоваться этим для осуществления своих целей, предложив Щербинину составить из ногайцев оппозицию крымцам и, при их содействии, сделаться самому ханом на условиях полного прекращения всяких сношений с Портой. План его получил одобрение, но встретил препятствие к исполнению со стороны Румянцева3, который, получив благоприятные известия из Константинополя о направлении политики Порты, не хотел мешать утверждению мира новыми осложнениями.

Проницательный Ресми-Ахмед-эфенди был прав, когда в размышлениях своих по поводу Бухарестского конгресса отзывался о Шагин-Гирее как о пронырливом и беспокойном авантюристе, кандидатура которого на ханство была весьма не по сердцу туркам. «Выбор хана, — пишет Ресми-Ахмед-эфенди, — по смыслу договора, предоставляется самим татарам. Коль скоро ханом не будет человек пронырливый и сеющий смуты, то, под условием непричинения беспокойства ни одной из сторон, он будет пользоваться доверием их. Но Шагин-Гирей уже подал повод к беспорядкам: он производит волнение среди татар и смущает дружеские отношения двух держав. Можно быть уверенным, что и впредь если некоторые из татар примут его, то другие непременно станут отвергать его, и, таким образом, он сделается помехой к полному согласию, к которому так стремятся и которое так желательно. Поэтому если Российская Держава откажется от поддержания Шагин-Гирея, нарушающего согласие, и если татары выберут кого-нибудь другого, кроме него, то Высокая Держава утвердит его на ханстве, и все прочие условия тоже будут соблюдаться. Эта мера самая приличная достоинству обоих государств и самая благодетельная для состояния рабов Божиих... Если бы теперь удалось лестью вывести московцев из Крыма, то это было бы великое дело! При наличии же затруднений с Шагин-Гиреем остается уповать и надеяться, что так как это — человек, звезда которого уже закатилась, то он, по милости Божией, долго не протянет: судьба каким-нибудь способом да уберет его, подобно тому как в 82 (1768) году убрала Дели-Крым-Гирея, который наделал столько шуму в 78 (1764) году».

Правда, тут анахронизм: в то время, про которое говорит автор, еще и речи не было о кандидатуре Шагин-Гирея. Наш уполномоченный на Бухарестском конгрессе Обрезков в одной из конференций упоминает только, что «татары сами отправили калгу-султана к русскому двору, дабы наиточнейшим образом постановить дело о вольности и независимости их, снабдив его с тем публичными актами, как от стороны хана, так и от всех обществ татарских» и т. д. Тут везде Шагин-Гирей является в качестве второстепенного лица, действовавшего по доверенности хана, каковым тогда признавался Россией Сахыб-Гирей. Ресми-Ахмед-эфенди писал свое сочинение в 1195 году (1781). Шагин-Гирей тогда уже состоял ханом по милости России, и турецкий публицист мог не упомнить в точности времени, когда она выдвинула его кандидатом на ханство, и таким образом позднейший факт пророчески излагает раньше, чем он свершился. Такое заключение следует из обмолвки насчет Шагин-Гирея, что он был «человек, звезда которого уже закатилась»: что можно было про него сказать в 1781 году, того никак нельзя было сказать почти на десять лет раньше.

Но если Россия, при всем расположении к Шагин-Гирею, сдерживала его порывы в видах поддержания кое-какого статус-кво в Крыму, то в Порте совсем иначе смотрели на вещи, за исключением таких умных и дальновидных личностей, каков был часто упоминаемый нами Ресми-Ахмед-эфенди; но эти люди были в меньшинстве, и безрассудное большинство брало верх и подвергало свое государство новым бедствиям и бесплодным тратам.

Еще до обмена ратификациями, говорит турецкий историк Джевдет-паша, морем прибыла татарская депутация из почетных крымцев с просьбой, чтобы ханы по-прежнему назначались Портой, хутбэ4 же и монеты чтобы были с именем султана, и представили множество просьб и прошений. Их тотчас же стали чествовать как дорогих гостей — отвели приличное помещение со всей обстановкой и стали отпускать из казны деньги на их содержание. Очень хорошо понимая, что стремления татар совершенно противны только что заключенному договору с Россией, в Порте, однако же, не отвергли их искательств, а, придравшись к неясному выражению в договоре относительно того, как татарам поступать в делах религиозных, принялись толковать это выражение в смысле, согласном с татарскими вожделениями.

В этом направлении Порта начала новые дипломатические переговоры с Россией. Ей опять сделали уступку, и обмен ратификациями состоялся. Комментируя этот факт, турецкий историк обращает внимание на то, что России во что бы то ни стало надо было добиться так называемой независимости татар: это было для нее самое благоприятное условие, чтобы пользоваться соперничеством искателей ханского звания и держать в Крыму безвыходно свое войско под предлогом охраны особы ханов; причем Порта совершенно устранялась от всякого вмешательства в это, по-видимому, домашнее дело. Так рассуждает турецкий историк (вакаанэвис5), и теперь еще благополучно здравствующий6. Но иначе трактует тогдашние события, следовавшие за Кючук-Кайнарджийским миром, их современник Ресми-Ахмед-эфенди. «Все споры кончены, — говорит он, — все беды устранены. Но по воле Всевышнего Аллаха находившийся в то время в Крыму прежний хан, злокачественный Девлет-Гирей, чтобы отнять у Сахыб-Гирея ханство, через восемнадцать дней** собрал около себя нескольких татар и послал двести татарских мурз с прошениями и представлениями к Порогу Счастья просить и умолять, говоря: "Мы не приемлем... срама независимости! Мы будем сражаться хоть до светопреставления, пока Ени-Кале и Кыл-Бурун не будут опять отобраны у московов!" Эта статья составляла сущность мирного договора; ясно было, что в случае спора о ней дело непременно выйдет неладно; а потому надлежало, не слушая татарского вздора, представить Девлет-Гирея виноватым и постараться этим устранить смуту. Но не умеющие сообразить в деле начала с концом болтуны и тщеславные своим правоверием государственники заговорили: "Это что такое? Татары мусульмане! Им непременно следует оказать помощь!" И вот прибывших из Крыма татар приняли с почетом и уважением: из кладовой высочайшей кухни стали отпускать пайки ежемесячно на пятнадцать, на двадцать кисетов. А татары известно, какой народ: за трубку табаку они готовы пять часов карабкаться по горам. Ясно было, что как они увидят такую султанскую трапезу, то до воскресения мертвых не уйдут в свою сторону, а будут проводить время в бесконечных претензиях. Вместо того чтобы постараться выпроводить татар, их удержали, давши им такой ответ: "Мы напишем московцам бумагу в виде просьбы: может быть, желаемое и получится". И написали московцам бумагу». Далее Ресми-Ахмед-эфенди со свойственным ему юмором описывает задор бестолковых турецких политиков, принявших мягкие, уклончивые отзывы России за трусость с ее стороны и готовность уступить назойливым притязаниям Порты. Потом он опускает занавес над печальным зрелищем новых бедствий, едва опять не обрушившихся на его отечество, в виде новой войны, в которую готово было вовлечь Турцию глупое упрямство и близорукое самомнение ее государственных людей.

На этот раз, впрочем, благоразумие восторжествовало над легкомыслием: в марте 1775 года граф Румянцев получил с курьером из Стамбула донесение полковника Петерсона7 о том, что Портой послано повеление к Девлет-Гирею немедленно выехать из Крыма; что известие это получено русским уполномоченным от самого реиса-эфенди, который откровенно будто бы признался, что и Порта считает нужным удалить Девлет-Гирея, зная его честолюбивое стремление стать крымским ханом.

Если эти конфиденциальные клятвенные заверения турецкого сановника в действительности были лживы, то вся эта лживость употреблена была им как средство избегнуть нового непосильного столкновения с Россией из-за татар, нарушивших постановление Кючук-Кайнарджийского трактата. Факт этого нарушения совершался, по свидетельству турецких историков, в таком порядке. По обмене ратификаций Сахыб-Гирею послана была султанская грамота и инвеститура с миралемом8 Мухаммед-беем; а 27 сефера 1189 года (29 апреля 1775) в Бююк-Дере пристал корабль с Сахыб-Гиреем, который отсюда написал садразаму письмо с изложением причин и обстоятельств своего отъезда из Крыма. Он уведомлял, что получил и принял грамоту и инвеституру, присланные ему с Мухаммед-беем; но так как в Крыму находился и прежний хан Девлет-Гирей, который отправился туда вместе с сераскером Крымской области Джаныклы Али-пашой, то он, привлекши на свою сторону мурз, привел в движение татарский люд. «Мне стали говорить, — докладывал Сахыб-Гирей, — что "нам не нужна самостоятельность, да и к тебе нет доверия у нас!" Устрашившись, я тотчас сел на готовый корабль и... достиг Босфора».

Записка Сахыб-Гирея была представлена на высочайшее усмотрение; но так как она все же заключала в себе лишь сведения с одной стороны, то велено было подождать каких-нибудь донесений из Крыма. Трусу же Сахыб-Гирею было предложено избрать место для жительства, и он изъявил желание поселиться в Текфур-Дагы.

По другим известиям, Сахыб-Гирей-хан, будучи низвержен с трона волей татар, отправился прямо в Румелию, а потом, получив от Порты чифтлик, годовой и месячный оклады, водворился в Чаталдже, где и скончался. В числе замечательных черт этого бесхарактерного и слабодушного хана его биограф Халим-Гирей отмечает то, что он в течение тридцати лет своей уединенной жизни в отставке ни разу не спускался с лестницы своей квартиры и что речь его была не чисто татарская, не черкесская, не турецкая, а скорее представляла смесь всех этих языков. Значит, его брат Шагин-Гирей совершенно был прав, отзываясь о нем как о человеке, неспособном занимать ханское место в такую трудную эпоху, и, следовательно, нет ничего удивительного в том, что мятежная часть крымцев воспользовалась его слабохарактерностью, запугала его своими требованиями и принудила удалиться, благо подвернулся кстати человек более энергичный, на отвагу которого мятежная партия рассчитывала в достижении своих целей.

Человек этот был не кто иной, как Девлет-Гирей, который в 1187 году (1773), взяв с собой человек десять чингизидских султанов, с Джаныклы Хаджи-Али-пашой отправился на Таманскую сторону мутить тамошних жителей — ногайцев и черкесов. Все время нахождения русских войск в Крыму он не показывался, но как только им предписано было очистить крымскую территорию, Девлет-Гирей бросил якорь у Алушты и высадился на берег Крыма. Халим-Гирей, сообщающий эти подробности о похождениях своего родственника, говорит, что будто бы Девлет-Гирей имел несколько стычек с обреченными в геенну гяурами, то есть русскими, и победил их; тогда-то будто уже и крымцы все восстали, чтобы изгнать неприятелей и очистить от многобожников9 пределы крымские, да только из главной армии пришло высочайшее повеление, чтобы татарам оставаться самостоятельными в силу условий заключенного трактата. Тогда Девлет-Гирей и визирь Али-паша поворотили и пошли в Кафу, где и зазимовали. На следующий же год, в сефере 1189 года (апрель 1775), татары, на основании условий самостоятельности, предложили ему ханский трон. Об этом заявлено было Порте, и Девлет-Гирею были присланы высочайшая грамота и инвеститура.

В русских источниках есть упоминание о высадке турецкого сераскера с войском; но о каких-либо стычках ничего не говорится. Соловьев, должно быть, разумеет упомянутое выше временное удаление турецкого десанта под начальством Девлет-Гирея и Али-паши в Кафу на зимовку, когда говорит, что «турецкие войска вышли из Крыма, флот отправился от его берегов назад в Константинополь, резидент Веселицкий был освобожден, но татары не хотели принять данной им вольности».

В конце ребиу-ль-ахыра 1189 года (конец июня 1775) в Стамбул явилась та самая депутация, которую осмеял Ресми-Ахмед-эфенди. Она состояла из двух братьев воцарившегося Девлет-Гирея — калги Шехбаз-Гирей-султана и нурэддина Мубарек-Гирей-султана, ханского кады-эскера Фейзу-л-Ла-эфенди, четырех человек из каждого рода Наринского племени да из прежнего султанского кади Абду-р-Рахмана-эфенди и множества эмиров, аг и мурз из почетных крымцев. В поданном ими в Порту рапорте они докладывали, что когда крымцы узнали об условиях заключенного трактата, то все — шейхи, улемы, знатные и простые — собрались на сходку, на которой и решено было послать к Порогу Счастья прошение. Приглашали на эту сходку и Мухаммед-бея, привезшего хану грамоту и инвеституру, чая в нем обрести ходатая за них пред султаном, а главное, с той целью, чтобы он побывал в их собрании прежде, чем привезенная им Сахыб-Гирзавтраею грамота и инвеститура будут приняты, ибо с принятием их независимость татар была бы уже санкционирована и протест был бы невозможен. Но Мухаммед-бей не удовлетворил их желания, сказав, что ему приказано вручить, что следует, хану, а до другого прочего ему нет дела. Сахыб-Гирей тоже отказался идти на собрание. Тогда они обратились к Девлет-Гирею, посланному с Джаныклы Али-пашой и зимовавшему в Кафе, с таким письмом: «Вы были назначены для освобождения этих стран от врагов; теперь вам... не подобает бросить нас в таком положении и уехать. Все шейхи, улемы, аги и эмиры просят вас: пожалуйте на наш совет». Девлет-Гирей уважил их просьбу и явился, и составлено общее прошение, в котором докладывалось, что Сахыб-Гирей избран в ханы по необходимости, во время занятия Крыма неприятелем; что при нем произошло многое неприятное для крымцев; что отказ его присутствовать на совещании еще более отвратил от него народ; а по прибытии Девлет-Гирея он очень хорошо знал, что никто ему повиноваться не станет, если же он обратился бы к русским, то к одной ране присоединил бы другую; он испугался, получив известие о недовольстве на него жителей, сел на корабль и уехал в Стамбул. А так как Девлет-Гирей издавна известен своей опытностью, то его и избрали ханом, пока от Высокой Державы последует милостивое внимание к ходатайству татар. Кроме того, в прошении заявлено было, что татары знать не хотят никакой независимости и не желают уступать московцам ни одной пяди крымской земли; о крепостях же Ени-Кале, Керчи и Кыл-Буруне и говорить нечего. Если же нельзя будет сделать, как они хотят, то пусть им будет отведено для поселения место во владениях падишаха. По этому прошению 23 числа ребиу-ль-ахыра (23 июня) у верховного визиря происходило заседание государственного Дивана, на котором решено, что хотя ходатайство крымцев и противно мирным трактатам и желания их почти что неисполнимы, но чтобы сразу не отказать им и не давать повода говорить, что Высокая Держава не оказывает им дружелюбия, велеть им подождать приезда русского посланника, с которым можно потолковать об их просьбе. Затем условлено было пригласить более смыслящих из депутатов и передать им, что если дело удастся, то хорошо; если же нет, то надо повременить. Тогда они, предполагалось, отправятся в Крым с тем убеждением, что Порта не отказывает им в своем участии. Такое решение Дивана было повергнуто на высочайшее одобрение, и 28 ребиу-ль-ахыра (28 июня) верховный визирь задал пир Чингизидам, где, после надлежащего угощения, разъяснили им вышеприведенное решение государственных мужей Порты ходатайствовать по их делу, когда приедет русский посланник. Затем их водворили в набережном доме Мухаммед-Эмин-заде близ Каба-Таша, а для комфорта их прикомандировали к ним 25 мигмандарей из внутренних аг садразама, да на один только прокорм их расходовалось по тысяче гурушей в день.

Приводимые у турецких историков официальные документы — докладная записка реис-эфенди верховному визирю — такрыр, рапорт садразама султану — тэльхис — и указ самого султана по вопросу о крымских татарах и территориальных владениях России в Крыму — показывают, что Порта решила следовать тому плану, который выработан был в государственном Диване, то есть предоставить судьбу Крыма воле Божией, но татарам не подавать и намека на это, а для вида входить в формальные дипломатические сношения да писать разные бумаги, с тем чтобы оттягивать по возможности дело, предоставляя времени уладить неизбежные недоразумения и нелады между независимыми татарами и охранителями их независимости — русскими. Правда, Порта еще не созналась в своей несостоятельности повернуть назад исторические события, роковым образом приведшие Крымское ханство в то положение, в каком оно очутилось. Она еще продолжала бороться, временами подстрекаемая происками дипломатических агентов европейских держав, вроде Генриха Дица10, изо всех сил хлопотавшего о прусско-турецком союзе, вступить в открытый бой с Россией; но теперь борьба ее была глухая и велась окольными путями и средствами.

Наша ж дипломатия, к чести ее, понимала все выгоды и невыгоды своего положения в различные моменты этой борьбы и с подобающей твердостью шла к намеченной цели — окончательному присоединению Крыма к владениям Российской империи. Перипетии этой борьбы весьма подробно и обстоятельно изображены на основании русских документов нашим почтенным историком Соловьевым. Сличение этих данных с известиями современных тогдашним событиям турецких историков Васыф-эфенди и Энвери-эфенди Шамадани-заде убеждает в полном их согласии. Неизбежная разница заключается лишь в оценке событий: что русская политика считала законным правом русского народа и государства, в том турецкая историография, конечно, видит одно лишь коварство и лукавые происки русской нации, которую турки почему-то искони считают хитрейшей из хитрейших***.

Примечания

*. То есть крымских Гераев.

**. То есть после обмена ратификациями, вероятно последовавшего в 24-й день месяца зиль-кадэ 1188 года (26 января 1775).

***. Например, верховный визирь в официальном докладе султану по крымскому вопросу в таком духе отозвался о русских, говоря: «Русская нация искони обманная и коварная нация».

1. Силяхшур, силяхшор — оруженосец.

2. Николай Абрамович Путятин (1749—1830) — князь, служил в Главной канцелярии строений.

3. Петр Александрович Румянцев (1725—1796) — Генерал-фельдмаршал, граф, первый генерал-губернатор Малороссии. Во время Русско-турецкой войны 1768—1774 годов командовал различными русскими армиями. За одержанные победы был удостоен титула «Задунайский».

4. Хутба, хутбэ — проповедь, совершаемая имамом во время пятничного полуденного богослужения в мечети, а также по праздникам.

5. Вакаанэвис, ваканювис — титул придворного историографа в Османской империи.

6. То есть в 1898 году.

7. Христофор Иванович Петерсон (ум. 1789) — пристав при турецких послах на Фокшанском и Бухарестском конгрессах и в Кучук-Кайнарджи во время заключения мира. Будучи назначен поверенным в делах в Константинополе (1774), произвел 13 января 1775 года обмен ратификаций Кучук-Кайнарджийского мира с верховным визирем.

8. Миралем — командир знаменосцев, во время похода — начальник охраны султанского шатра.

9. Многобожниками по исламским канонам считаются не только язычники, но и христиане, так как они признают Святую Троицу.

10. Генрих Фридрих фон Диц (1751—1817) — прусский дипломат, востоковед, знаменитый библиофил.

 
 
Яндекс.Метрика © 2020 «Крымовед — путеводитель по Крыму». Главная О проекте Карта сайта Обратная связь