Столица: Симферополь
Крупнейшие города: Севастополь, Симферополь, Керчь, Евпатория, Ялта
Территория: 26,2 тыс. км2
Население: 1 977 000 (2005)
Крымовед
Путеводитель по Крыму
Новости
История Крыма
Въезд и транспорт
Курортные регионы
Пляжи Крыма
Аквапарки
Достопримечательности
Крым среди чудес Украины
Крымская кухня
Виноделие Крыма
Крым запечатлённый...
Вебкамеры и панорамы Карты и схемы Библиотека Магазин Ссылки Статьи Гостевая книга
Группа ВКонтакте:

Интересные факты о Крыме:

Дача Горбачева «Заря», в которой он находился под арестом в ночь переворота, расположена около Фороса. Неподалеку от единственной дороги на «Зарю» до сих пор находятся развалины построенного за одну ночь контрольно-пропускного пункта.

Главная страница » Библиотека » В.Д. Смирнов. «Крымское ханство в XVIII веке»

Глава IX

Нерешительное поведение Порты относительно Девлет-Гирей-хана IV и России и стойкость русской политики. — Отношение крымского населения к своему избраннику Девлет-Гирею и к русскому кандидату на ханство Шагин-Гирею. — Систематическая казуистика князя Прозоровского в сношениях с крымско-татарским правительством и упорство татар в противодействии русским планам. — Нерасположение татар к Шагин-Гирею. — Тщетные расчеты Девлет-Гирея на удержание за собой ханского трона. — Политический раскол среди вожаков ученого сословия в Крыму. — Командировка турецких соглядатаев для ознакомления с положением дел в Крыму. — Сборы Девлет-Гирей-хана и отъезд его из Крыма. — Присяга татар на верность Шагин-Гирей-хану I.

При том хаосе, какой царствовал в Крыму, события совершались чрезвычайно быстро. В марте 1775 года реис-эфенди, как мы видели, с «дружеской откровенностью» сообщал нашему полковнику Петерсону о том, что сама Порта за нужное почитала удалить Девлет-Гирея из Крыма, «зная честолюбие его быть ханом в Крыму»1; в начале мая того же года граф Румянцев говорит в своем ордере, что «хотя нельзя вовсе неверным почитать известие об избрании в ханы крымские Девлет-Гирея, однако ж еще надобно дожидаться пополнительных к тому уведомлений», а вслед за этим граф Румянцев получил два письма верховного визиря, в которых турецкий министр с турецкой откровенностью сообщает «известия крымские о возведении ханом Девлет-Гирея в той же точности, как в Порте оные дошли».

Но наш великий полководец-дипломат прекрасно знал цену турецкой откровенности и любезности и дал ей такой комментарий: «В обвещении мне дел настоящих татарских визирь всю сохранил благопристойность и осторожность, но может быть, сие только составляет один наружный вид, ибо нельзя не подозревать, что Порта своими стараниями пособляла учиниться ханом Девлет-Гирею». Подозрение свое граф основывал на полученном им из Крыма известии, «что новому хану Порта уже прислала в Крым подарки, превосходящие присланные от нее Сахыб-Гирею». Хотя граф Румянцев не придавал еще пока полной веры этим последним крымским известиям в ожидании более точных и официальных сообщений от Порты, однако в июньском ордере своем полковнику Петерсону он говорит уже о воцарении Девлет-Гирея как о совершившемся и официально признанном факте и только поручает Петерсону «не дреманно, но и рачительнейше наблюдать за всеми поступками, движениями и происками министерства турецкого и посланных депутатов и эмиссаров татарских, дабы с здешней стороны размерять по оным наши вопреки меры и супротивления, ежели бы паче чаяния покушения Порты стали уже выходить за пределы мирного трактата, или же, по крайней мере, до пункта сущей опасности новому татарскому политическому бытию». Такая недоверчивость графа Румянцева к действиям Порты проистекала из противоречия между ее официальными уведомлениями о выведении ею всех своих войск из Крыма и Кубани и сообщениями, получавшимися оттуда графом, о том, что творилось там турецкими военачальниками.

Избранный татарами на ханство Девлет-Гирей IV (1189—1190; 1775—1777) продержался без малого почти два года. В числе других средств к упрочению своего положения он пробовал заискивать и перед Россией: этим, по крайней мере, только и можно объяснить его ласковую беседу с русским агентом в Крыму, капитаном Мавроени, в которой он порицал поведение своего предшественника Сахыб-Гирея, по глупости своей допустившего нанести оскорбление Веселицкому. Но Шагин-Гирей со своей стороны, и не без оснований, разоблачал действия хана, который оттого и избран был в ханы, что дал клятвенное обещание татарам уничтожить ненавистную им независимость. Мало того: он продолжал держаться им же придуманной системы действовать в крымском вопросе путем возмущения кубанских орд. С этой целью он и отправил на Кубань сераскером Тохтамыш-Гирея, который, в союзе с другими султанами, произвел нападение на часть Едичкульской орды, преданную Шагин-Гирею, рассчитывавшему с помощью этой орды установить свой престиж и тем проложить себе путь к ханской власти. В этом стремлении его поддерживал перед своим правительством находившийся при нем в качестве переводчика Константинов2. Это было еще в 1775 году.

В начале следующего, 1776 года Порта, по донесениям резидента Стахиева3, опять возвысила тон, ободренная слухами о несогласии России со шведами и Польшей. «Кажется турецкое министерство, — писал он, — не намерено отступить от своих беспутных и невежливых требований относительно татар».

Вести о таких намерениях Порты, очевидно, уже и раньше проникали в Крым, ибо оттуда постоянно разведчики доносили, что татары готовятся к военным действиям; что сам хан делает под видом прогулок разъезды и мутит народ; что в Бахчисарае уже собираются мурзы по случаю присылки фирмана, в котором турецкий султан объявляет о принятии им Крыма, как и прежде, в свою протекцию; что посланные в Ени-Кале с письмами казаки дорогой перерезаны и что «хан Девлет-Гирей ожидает на сих днях от султана турецкого к утверждению себя в нынешнем достоинстве в присылку с капыджи-баши кафтана и сабли, по получении чего должен учинить на крепость Ениколь и Керчь нападение».

Действительно, вскоре Девлет-Гирей-хану были препровождены с Кара-Хысари Ахмед-беем грамота и инвеститура, о чем своевременно стало известно и графу Румянцеву.

Что Порта в самом деле замышляла что-то недоброе, это явствовало из присылки в Крым переодетых по-турецки четырех французских офицеров для осмотра и укрепления тамошних крепостей, а также и из того, что «пребывающий в Тамане орду-агаси4... получил из Царьграда для содержания на первый случай шести орд шесть тысяч рублей».

Ввиду таких действий Порты русская политика выказала надлежащую стойкость, а военная сила, в лице графа Румянцева, должную энергию и предусмотрительную распорядительность. Стахиев разговаривал с реис-эфенди в самом решительном тоне по поводу татарских дел, а чтобы внушить Порте, что с ней шутить не намерены, в октябре того же года к Перекопу было двинуто русское войско. Но верховный визирь Мухаммед-Дервиш-паша5, сторонник татарских притязаний, получил отставку в конце года, а преемник его Дарендели Мухаммед-паша6 питал миролюбивые намерения, засвидетельствованные также и Стахиевым. Помимо этого понижение тона Порты в сношениях с Россией много зависело, без сомнения, и от того, что в Диване на этот раз перевес был на стороне партии мира, во главе которой стоял Ресми-Ахмед-эфенди и его влиятельные единомышленники, как это известно из дипломатических донесений европейских агентов.

В крымских же владениях происходила полнейшая безурядица: всех подозревали в приверженности к тем или иным султанам; хан заставлял чиновников и мурз вторично присягать себе, чтобы в случае приближения русских войск к Крыму дать им отпор. Хан, с одной стороны, старался привлечь к себе мурз и возбудить всю чернь взяться за оружие, а с другой, видя неуспешность свою, писал нежные письма князю Прозоровскому7, дружески спрашивая его о причине прибытия русских войск, и прикидывался «усердствующим дружбою России». Татары некоторых орд весьма откровенно и недвусмысленно заявляли себя слугами Правоверной Империи, то есть Турции, верноподданными «своего величайшего монарха его султанова величества» и сторонниками Девлет-Гирей-хана, так что успех русского протеже Шагин-Гирея был крайне сомнителен, в чем он и сам иногда чистосердечно сознавался. При всем том и положение Девлет-Гирей-хана было ненадежно: приближенные его следили за ним, чтобы он не бежал; иные выражали намерение произвести бунт и выгнать хана вон, так что хан, призвавши приближенных, спрашивал, что ему делать, и одни советовали ему ехать, а другие удерживали его, побуждая собрать войска. Больше всего производилась эта внутренняя смута двумя людьми — Абду-ль-Вели-пашою и кады-эскером Фей-зу-л-Ла-эфенди, которые хотя и ссорились между собой, но придерживали и хана, который уже совсем собрался покинуть полуостров и даже стал укладывать на корабль свое имущество.

Россия воспользовалась этим моментом и стала действовать решительнее. Несмотря на манифесты Девлет-Гирей-хана к кубанским жителям, предупреждавшие их от лести и лжи Шагин-Гирея и от опасности сделаться «подобно казанским татарам»; несмотря на препятствия со стороны турок, пребывавших в Темрюке и Тамани, проезду Шагин-Гирея в Ени-Кале, где бы он мог быть провозглашен ханом; несмотря на партийную раздвоенность и колебания крымского населения, часть которого протестовала против дарования ему «вольности», — несмотря на все это, Шагин-Гирей был, при содействии русских, все-таки провозглашен ханом сначала на Кубани, и ему дали присягу жители Ачуева. Жители же другого важного пункта, крепости Темрюк, заявили, что они скорее все умрут на темрюкских воротах, чем поддадутся Шагин-Гирею, от которого они требовали, чтобы он объявил им сперва какой-то «высочайший фирман всепресветлейшего монарха вселенной». Шагин-Гирей, который горел от нетерпения поскорее сделаться полноценным ханом, пробовал взять Темрюк штурмом, но был отбит с уроном; но потом все-таки крепость была занята войсками Шагин-Гирея, и даже без кровопролития. Но тем не менее этот успех Шагин-Гирея не обеспечил ему общего признания его ханом во всех владениях Крымского ханства. В этом отношении очень характерно мнение ханского дефтердара Касбулат-аги, который в своем показании отозвался следующим образом: «Если двор Российский желал установить вскорости ханом Шагин-Гирея, то не должно бы ему быть на Кубани теперь, поелику как начальное место — крымское правительство; на Кубани же хотя бы он славился и десять лет ханом, то Крым о том и не подумает...»

К чести наших деятелей, они тоже понимали обстоятельство, на которое указывал ханский дефтердар; понимали они и другую вещь, также высказанную Касбулат-агою, — что «держава Российская сильна и силами его* возвесть может, но когда общество будет видеть такого над собой хана, то не может быть его любителем».

Значит, теперь предстояла русским политикам и военачальникам задача водворить Шагин-Гирея в самом Крыму, но только так, чтобы это водворение не имело вида насильственного навязывания его крымцам, а как будто бы являлось лишь уступкой добровольным желаниям и требованиям местного населения. Задача была нелегкая ввиду господствовавшего нерасположения крымцев к Шагин-Гирею, упорного противодействия Девлет-Гирей-хана со своими приверженцами и поведения Порты, которая не хотела расстаться со своим влиянием на судьбу Крымского ханства, но в то же время боялась открыто выступить против России. Если суммировать все частности этой глухой, анонимной борьбы, насколько они сохранились до нас в разного рода документах — рапортах, ордерах, письмах, донесениях, показаниях и т. п., то получается следующая любопытная картина.

Став на ту точку зрения, что Девлет-Гирей-хан IV «в достоинство сие произведен единственно только Портою Оттоманской и, следовательно, в противность трактату», князь Прозоровский систематически и сам игнорировал и предписывал своим подчиненным игнорировать его, не признавая ханом, и вел, когда было необходимо, сношения с «крымским правительством» или с «крымским обществом», хотя очень хорошо знал, что письма, получаемые им от этого общества, «писало не оно, а ханский письмоводец». К самому же Девлет-Гирею он написал лишь тогда, когда тот по оплошности назвал себя «доверенным Порты Оттоманской».

В обращениях к мнимому крымскому обществу князь Прозоровский, настаивая на буквальном смысле международного трактата о татарской вольности, писал, что султан турецкий, «яко главный калиф магометанского закона, может по единоверию входить только в духовные обряды (татар), законом тем предписанные; а что принадлежит до политической и гражданской вольности, то в оное входить... не должно». Ссылку же татар на противность правоверному мусульманскому закону некоторых возложенных на них трактатом обязательств Прозоровский опровергал рассуждением, что если подобные обязательства вытекают из статьи 3 Кючук-Кайнарджийского трактата, ратифицированного «верховным калифом мусульманского закона», то, значит, они ни тогда «не были противны мухаммеданской вере, ни после не сделались таковыми».

Поддерживая кандидатуру Шагин-Гирея, Прозоровский уверял, что и русскому правительству тоже до Шагин-Гирея дела нет. Татар он постоянно величает в письмах «мои приятели» или «почтенное собрание», а Девлет-Гирея титулует «ваша светлость»; войскам предписывает соблюдать крайнюю осторожность относительно крымских туземцев — не начинать самим нападений, не заезжать в деревни, а тем паче не позволять себе никакого насилия и грабительства. Равным образом и туркам, оставшимся до поры до времени в Крыму, князь приказывал русским солдатам «никакого недружелюбия не оказывать... оказывать им всю ласковость и в разговорах внушать им о твердом и непоколебимом сохранении мира у высочайшего двора с Портой Оттоманской... чтоб они, идучи между татарских селений, не могли всевать им разные плевелы и развращать их разум»; но при этом он рекомендует просто-напросто «удаляться от сообщества с ними».

Такое поведение русских давало Прозоровскому полное право требовать того же и от противной стороны и прямо называть все татарские претензии и жалобы «вздорными требованиями». Поэтому, когда один казак был убит и несколько человек было ранено, Прозоровский потребовал от «почтенного собрания» «виновных наказать без пощады, яко таковой со стороны татар поступок противу войск ее императорского величества... совсем непристоен и не похож не только на дружелюбие, но ниже на доброе соседство, а совсем разрывает вечный трактат с сею областью». На уклончивое же по этому поводу объяснение крымского общества он заявляет, что он не намерен переписываться с Девлет-Гиреем, который, по его мнению, «есть первый нарушитель освященных трактатов», и в случае ненаказания виновных в убийстве казака собирается сам свою «сатисфакцию получить одним или другим манером». В крайнем случае Прозоровский грозит, что татары «неизбежно сами на себя навлекут совершенное разорение и такую гибель, какой только от войны ожидать будет можно».

Русская политика направлена была к тому, чтобы «посредством ли татар или денег вытеснить Девлет-Гирея из Крыма», тем более что Порта не имела ни времени, ни средств заступиться за Девлет-Гирея. Согласно с этим планом, тем из татар, которые выказывали свою добронамеренность нам и действовали в наших интересах, каков, например, был Аб-ду-ль-Керим-эфенди, судья при Едисанской и Джамбуйлукской ордах, или Ширин-бей, или Абду-ль-Вели-паша, давалось жалованье и подарки. Сам его светлость новый хан, то есть Шагин-Гирей, получал, «кроме даваемой в пособие на произведение его дел суммы, единственно на содержание себя в каждый месяц по тысяче рублей». Кроме поддержки личного ханского престижа Шагин-Гирея нашими военными силами дипломатия наша в лице Стахиева, чрезвычайного посланника и полномочного министра при Порте, должна была «домогаться у оной наследственного ханства», хотя по этому последнему пункту сначала произошло недоразумение между Шагин-Гиреем и Прозоровским, который установление наследственного преемства ханской власти считал несогласным с трактатами, предполагая, вероятно, в этом личную честолюбивую затею Шагин-Гирея.

Таков был образ действий русских.

В то же время крымские татары, чувствуя свое бессилие противостоять русскому напору, также явили себя в этот исторический момент своего существования политиками, сохраняя при этом свои коренные нравственно-бытовые качества. Прежде всего они обращались к Шагин-Гирею с увещаниями довольно терпкого свойства, прямо говоря ему: «Мы все признаем тебя за зложелателя себе... ты нам не надобен; куда ты желаешь, туда и иди... Знай, что ежели об одной строчке письмо от тебя будет прислано, то хану Крымскому, нашему государю, для рассмотрения будет представлено; или будет от тебя посланный человек и пойман, будет нами отдан вышеупомянутому хану и в пример прочим публично и всенародно, без всякого сомнения, повешен и казнен будет с общего нашего согласия... Мы на твое желание никоим образом склониться не можем, ибо это закону и вере нашей противно...»

Понимая, что вся сила успеха или неуспеха Шагин-Гирея зависела от действий за спиной его русских, татары пытались убеждать князя Прозоровского, представляя этому своему «великолепному приятелю» очень веские, по их мнению, доводы в пользу утверждения на ханство Девлет-Гирея, отзываясь насчет него следующим образом: «Мы во всех делах на его ханское распоряжение положились, потому что он, благодетель наш, поставлен над нами ханом высочайшим повелением мусульманского калифа и земного государя; есть надобность веры и закона Нашего повиноваться его воле...»

Про Шагин-Гирея же татары писали Прозоровскому: «Мы его совсем отринули... Он принят никогда не будет, и на такой случай не только имущество потеряем, но для веры и закона умереть намерение возьмем...»

Так достаточно вежливо объясняясь с представителями русских, татары, разумеется, не церемонились с теми из своих, кто чем-либо выказывал свое к русским расположение. Так, по правдоподобным показаниям одного карасубазарского турка, «Ширинского Темир-Газы-мурзы и бывших у него за то, что ушли в протекцию России, разорены дома, и имущество разграблено по ханскому приказанию». Князь Прозоровский получил сведения и писал после этого Девлет-Гирею, что шатающиеся по Крыму со своими бандами султаны, «бедных обывателей, как татар, так и прочих, находя по дороге с арбами, рубят оные, их немилосердно бьют и все рассыпают и разбрасывают, а на конец обещают им и казнь» за то, что они доставляли русским кизяк, ячмень и другую на продажу провизию. Иногда они простирали свою месть даже на отдельных лиц из русских: так «в Карасу били чубуками подошвы ног у человека купца Гаврилова».

Не покидавшая татар при таком задоре трусость порождала среди них нелепые слухи, которым они охотно верили: например, они толковали, что князь Прозоровский уже умер, отчего, по их убеждению, должен был произойти в русских войсках беспорядок «по тому больше, что нет у них иного такого генерала», да что и войска-то у него было не более семи тысяч. Всего больше, разумеется, фанатичные упрямцы играли на религиозном чувстве крымского мусульманского населения. Так, например, пущена была молва, «что из Царьграда будет отправлен вскоре морской флот в Крым с тем, чтобы крымских татар всех истребить за то только, что якобы хан Шагин-Гирей крестился, и имя ему дано Иван Павлович, а потому дабы и они не были под российским владычеством, а превратить бы опять турецкому султану в подданство». Подосланный от капудан-паши к князю Прозоровскому чауш прямо ему заявил о том, что татары, мол, «особливо жалуются на хана Шагин-Гирея, что он не закона магометанского, а христианин и будто на себе носит крест, для того его не желают». Любопытны признаки, которыми недовольные татары руководствовались в определении нечистоверия Шагин-Гирея. Переводчик Котлубицкий сообщил такую молву среди татар насчет Шагин-Гирея: «будто он, по известиям к ним дошедшим, неверный; примечание таковое от следующего берут, что он на кровати спит, на стул садится и молитв должных по закону не делает».

Доверие к этим нареканиям на Шагин-Гирея было так твердо и в самой Турции, что шейх-уль-ислам насчет него прямо отозвался так: «Хорошо, если бы российский двор перестал защищать Шагин-Гирея и не старался делать ханом такую свинью и собаку, но кого другого, тогда бы и все распри кончились». А верховный визирь некоему Али, карасубазарскому татарину, прибывшему с крымскими депутатами, прежде всего задал следующие вопросы: «Мусульманин ли Шагин-Гирей? Как одет и коликое число российского войска в Крыму находится? На что Али отвечал, что Шагин-Гирей в последний рамазан по магометанскому закону постился, держит по обыкновению при себе своего имама и как оба, так и все при нем находящиеся татары предписанной поры к богомолью никогда не пренебрегают, платье же реченный хан носит татарское, только черное». И в Порте того же Али «принуждали сказать правду: точно ли Шагин-Гирей мусульманин, или же отрекся от того?»

Даже в официальной записке Блистательной Порты к цесарскому нунцию по поводу крымских дел выставлено было на вид, что будто «российский генерал, употребляя Шагин-Гирея своим орудием, набрал силою войска из магометан крымских жителей и хотел из них одеть некоторых в солдатский мундир, а других нарядить по-гусарски и принудить носить шляпы, что есть совсем противным закону магометанскому».

Само собой разумеется, что во главе татарской оппозиции стоял сам хан Девлет-Гирей и его ближайшие приверженцы. Он собрал однажды татар в мечеть и спрашивал их, желают ли они вольности и видеть Шагин-Гирея ханом. Получив от них отрицательный ответ, он велел им разъезжаться по домам и быть готовыми. Он хотел главных сторонников Шагин-Гирея перевешать; равным образом он отдал приказание поймать и привезти к себе в Бахчисарай Шагин-Гирея.

Но все старания Девлет-Гирея удержать за собой власть не могли иметь благоприятных результатов, ибо в самом татарском населении не стало прежней разбойничьей отваги, веры в безнаказанность каких-либо враждебных России деяний, да и сохранение прежнего государственного строя не составляло теперь чего-либо дорогого для сердца татарина. А потому заслуживает полной веры такое донесение Темир-Газы-мурзы: «Хотя и разосланы во все стороны люди записывать из народа войска, но чернь не соглашается». Не лишены правдоподобия и показания некоторых конфидентов, как они называются в документах, о происходившем в Крыму. А они показывали, что когда Девлет-Гирей старался собрать войско, то все мурзы отказали ему в этом, не желая подвергать свои семьи несчастьям войны. А Абду-ль-Вели-паша будто бы сказал публично хану: «Хорошо вам, что вы имущество свое убрали на судна, и сами с некоторыми готовы; но мы отечество свое оставить не намерены». Кроме того, конфиденты показали еще вот что: «Касательно же... фетвы или законного запрещения быть им вольными, то область, не уверяясь ею, приказала духовному муеддину-эфендию смотреть в книгах, законно ли то... почему духовный сей сказал, что закон дозволяет, и больше потому, когда не сильны делать сопротивления». Это значит, что грамотный мусульманский причетник напомнил татарам о существовании известного мусульманского правила, по которому «власть принадлежит сильному» — «Альхукму лиман галяба», — правило, которое теперь очень было кстати для крымцев, тяготившихся своим положением и не видевших никакого из него выхода.

Тщетные мечты Девлет-Гирея главным образом питались в нем двусмысленным поведением Оттоманской Порты. Очаковский житель Мустафа-ага, посланный вместе с курьером верховного визиря к хану, сообщил русским, что «хан до получения письма визирского был несколько сомнителен, а по получении оного оказывался в веселом виде и утверждал в народе, будто пишут к нему о Шагин-Гирей-хане, что он вероломный, так если кто его пожелает, тот почтется за отрицателя от закона».

Между тем татары, то есть, лучше сказать, сам же Девлет-Гирей под именем крымского общества, сообщал князю Прозоровскому такого рода вещь: «Нам же и от Порты Оттоманской чрез прибывшего татарина с письмами объявлено, чтоб наблюдать вечный и ясный трактат между двумя дворами, не делая ни на волос ему противного, и чтобы всегда его почитать, старание ими употреблено будет...» Значит, турки прямо обнадеживать татар не смели, а все-таки прибегали к обычной системе сманивать их намеками и обещанием дипломатических проволочек, которыми они всегда любили затягивать международные вопросы, требующие немедленного практического разрешения. Ими ожидался какой-нибудь благоприятный случай к тому, чтобы возвратить статус-кво в Крымском ханстве. Недаром какой-то французский лекарь, приехав в Кафу, рассказывал, «что в Порте квартируют янычара, показывая... объявить войну России, о чем и многие уже говорили, предрассуждая о недолгом ханствовании Шагин-Гирея».

При всем том, однако, когда несколько человек из крымских начальников отправились «к турецкому султану с испрошением, чтобы оставлены были под державою хана Девлет-Гирея, а из-под власти Шагин-Гирея были освобождены», то султан, узнавши о цели их прибытия, «не только чтобы просьбу принять мог, но ниже допустить до себя не позволил», так что они «отправились по-прежнему в Крым» ни с чем.

В конце концов Девлет-Гирей все свое имущество и даже гарем препроводил в Балаклаву и погрузил там на суда, сам же медлил с отъездом, все боле разочаровываясь в действиях Стамбула. Он даже будто бы как-то сказал по секрету своим приверженцам: «Кажется, для нас никакой от Порты надежды нет, и я опасаюсь, чтоб они меня не обманули». При таком настроении ему ничего больше не оставалось, как подобру-поздорову уехать из Крыма. 29 марта 1777 года к вечеру, оставив в Бахчисарае двор свой пустым, Девлет-Гирей отправился в Балаклаву с намерением отплыть морем далее. А чтобы скорее понудить его к этому, князь Прозоровский приказал подполковнику Любимову двинуться с отрядом к Балаклаве, занять берег от нее до Бельбека и загородить идущую туда из Бахчисарая через реку Альму дорогу. Девлет-Гирей несколько раз отваливал и опять возвращался и причаливал к берегу: противный ветер не давал ему выйти в море, пока наконец 3 апреля удалось ему выйти. Сперва он отплыл в Синоп и, забравши там свой гарем, отправился уже оттуда в Константинополь, куда и прибыл 14 апреля. Приехавшие с ним татары рассказывали, что перед отъездом его из Крыма все те, кто хотел со всем своим домом следовать за ним, потеряли кто брата, кто жену, кто мужа, потому что русские войска будто бы их преследовали, и что ничего, кроме вопля и крика, не было слышно. Сам же Девлет-Гирей, по донесению Стахиева, прислал с нарочным в Порту письмо, в котором извещал, «что он принужден был из Крыма выехать, где находится сорок тысяч российского войска, кои имеют с собой Шагин-Гирея и возят его в одной клетке с одного места в другое, почему и не можно распознать, мужчину или женщину, мусульманина или же какого другого человека в той клетке волочат; что оное войско никого не трогает, хотя бы и кто задирал его; что при отъезде его, Девлет-Гирея, со своими людьми оное войско пособляло убирать и переносить его скарб и погрузило оный на три судна, на которых он на азиатский берег переправился».

Таким образом поле было расчищено для Шагин-Гирея, которому теперь, под прикрытием русской военной силы, можно было не окольными путями пробираться в Крым, как это предполагалось прежде, а прямо и торжественно шествовать в Бахчисарай, о чем уже и состоялось распоряжение князя Прозоровского.

Письмом из лагеря близ Кара-Су, при деревне Ак-Кая, от 21 апреля 1777 года Шагин-Гирей извещал графа Румянцева о том, что крымское общество дало ему «о своей преданности письменное за общими печатями обязательство... и самопроизвольно отказалось от избрания впредь ханом, как по преданиям закона магометанского, так и по древним татарским обрядам». В журнале князя Прозоровского действительно значится: «В 21-й день (апреля), часу во втором после полудня, все здешние беи, мурзы и аги, собравшись из Карасу-Базара, предстали к ставке его светлости и по своему обряду сделали торжественную присягу в данном на 9-ти артикулах обязательстве и клятвенными обетами оную подтвердили». Любопытно, что главные вожаки партии, поддавшейся Шагин-Гирею, изъявляя ему готовность присягнуть и прося его указать место встречи с ним, просили также как особой милости позволить им «присягать поодаль войск российских»**. Шагин-Гирей препроводил к графу Румянцеву и самый присяжный лист, в конце длинного предисловия к которому говорится: «Мы, следуя святой заповеди, высоко помянутого государя нашего из места, в котором в виде гостеприимства пребывать изволил, пригласили и с помощью Вышнего по счастливейшем его светлости в область нашу прибытия, в нынешнем 1191 году***, избрав в ханы, следующие ниже сего о нашей преданности обязательные артикулы сочинили и, утвердив печатями, все нижеподписавшиеся знаменитейшие Крымской области начальники и духовенство поднесли его светлости». Хотя русский текст этого присяжного листа и назван «переводом», но, судя по слогу и составу документа, он и есть настоящий оригинал, с которого был, вероятно, сделан уже татарский перевод для уразумения присягавших, и его-то, очевидно, имел в виду князь Прозоровский, рапортовавший графу Румянцеву, что «от светлейшего Шагин-Гирей-хана и от общества грамоты к Высочайшему нашему двору и к Порте составлены и переведены», и что он, князь Прозоровский, рассматривая, находит в них «довольно хорошо и ясно описанную материю»****. Кроме присяги, принесенной татарским вельможеством Шагин-Гирею, дало фетву и крымское духовенство, санкционировавшее избрание его в ханы как согласное с духом мусульманского закона, причем тоже упомянуто о «девяти пунктах», из которых состоит присяжный лист татарских вельмож.

Примечания

*. То есть Шагин-Гирея.

**. Это несколько напоминает тот случай, когда капитулировавшие туркам австрийские гарнизоны ставили условием капитуляции «не проходить им мимо татар», всегда обыкновенно находившихся в турецкой армии.

***. Этот же год хиджры, соответствующий сроку с февраля по декабрь 1777 года, выбит на всех монетах имени Шагин-Гирей-хана без различия относительно действительной их чеканки.

****. К чести кн. Прозоровского надо отнести то, что этот военный человек, как и его начальник, знаменитый гр. Румянцев, зная цену силы меча, понимали также и важность значения человеческого слова, особенно чужеязычного слова, в сношениях с людьми. Гр. Румянцев, например, никогда не подписывал сам и советовал кн. Прозоровскому не подписывать турецкого перевода своих корреспонденций, дабы не быть обязанным отвечать за перевод турецкий. Кн. Прозоровский пишет однажды гр. Румянцеву, что он приказал сличить перевод на турецкий язык декларации и нашел, что, «по примечанию Якуб-аги (переводчик хана Крым-Гирея I, завербованный в свое время русским консулом Никифоровым. — Прим. ред.), выражения того перевода покажутся татарам не столько вразумительными, сколько он, следуя всеобщему употреблению их языка, наблюдал оное в своих переводах». В другой раз кн. Прозоровский пишет в своем ордере генерал-майору Борзову: «Но как переводчик у вас не так силен в переводах, как Якуб-ага, то я и прилагаю здесь в вышесказанных словах письмо, переведенное им Якуб-агою по-турецки».

1. Здесь и далее русские источники цитируются по четырехтомному сборнику документов «Присоединение Крыма к России» (СПб., 1885—1889), составленному академиком Н.Ф. Дубровиным.

2. Андрей Дмитриевич Константинов (ум. после 1796) — русский резидент в Крыму в 1779—1780 годах.

3. Александр Стахиевич Стахиев (1724—1796) — дипломат, посланник в Стамбуле в 1775—1781 годах; член Российской академии с 1785 года.

4. Орду-агаси — командир отряда янычар.

5. Моралы Дервиш Мехмед-паша — великий визирь с июля 1775 по январь 1777 года.

6. Дарендели Джебеджизаде Мехмед-паша — великий визирь с января 1777 по сентябрь 1778 года.

7. Александр Александрович Прозоровский (1733—1809) — Генерал-фельдмаршал, князь. В январе 1775 года был назначен командующим русской армией, незадолго перед этим выведенной из Крыма. В связи с высадкой турецкого десанта в Кафе русские войска развернулись и расположились в районе Перекопа. Официальным объяснением этих действий послужила необходимость сбора оставленного в Крыму военного имущества.

 
 
Яндекс.Метрика © 2019 «Крымовед — путеводитель по Крыму». Главная О проекте Карта сайта Обратная связь